Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Как все счастливые семьи похожи друг на друга

Роман «Анна Каренина» начинается с одного из самых знаменитых высказываний в мировой литературе: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». И хотя эти слова часто цитируются, мало кто понимает их истинный смысл.

В романе «Война и мир», в дневнике и письмах и в одной из версий «Анны Карениной» Толстой ссылается на французское изречение и даже цитирует его: “Les peoples hereux n’ont pas d’historie” («У счастливых людей нет истории»)[1332]. Логика этого высказывания напоминает известное пожелание «чтоб ты жил в эпоху перемен». Эпоху и жизнь человека делают драматичными кризисы и катастрофы. «У счастливых женщин, как и у счастливых народов, нет истории»[1333], – отмечает Джордж Элиот в своем романе «Мельница на Флоссе» (книга 6, глава 3). «Счастлив народ, благословен век, история которого незанимательна», – писал Бенджамин Франклин, которым Толстой восхищался[1334].

Полагаю, Толстой имел в виду, что все счастливые семьи похожи друг на друга, поскольку в их жизни не было поворотных событий. Их жизнь богата повседневными, рутинными, мелкими проблемами и радостями. О них не расскажешь историю. Однако в несчастливых семьях, как и в несчастливой жизни, много драмы. У каждой такой семьи есть своя история, и все они различаются.

Перед Толстым вставала еще одна проблема «искусственного искажения»: романам необходим сюжет, а интересный сюжет является пересказом драматических событий. Как же писателю передать важность обыденного, когда хорошая история может состоять исключительно из необычного? В главе 9 мы рассматривали попытки Толстого преодолеть структурное искажение законченноговремени. В «Анне Карениной» он пытался преодолеть искажение драматического повествования.

Беременные женщины

Презрение к повседневным, буржуазным добродетелям было свойственно не только революционерам. Несмотря на критику интеллигенции, Бердяев соглашался с ее презрительным отношением к обыденности. «Самым большим моим грехом, – писал он, – вероятно, было то, что я не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности, то есть “мира”, и не достиг в этом мудрости». Этот комментарий предполагает, что Бердяев считал свой мнимый «грех» добродетелью, особенно для интеллектуала. «Чувство жизни, о котором я говорю, – объяснял он, – я определяю как чуждость мира, неприятие мировой данности … неукорененность в земле … болезненное отвращение к обыденности». Вместо этого «мне как бы естественно присуще эсхатологическое [апокалиптическое] чувство»[1335].

Хотя «у меня находили почти атлетическое сложение», «брезгливость вызывает во мне физиологическая сторона жизни». Разговоры о сексуальной сфере и повседневные склоки у него «вызывали возмущение». Для Бердяева сам факт того, что женщины вынашивают детей, представлял собой угрозу индивидуальности: «Черты родового сходства мне представлялись противоречащими достоинству человеческой личности. Я любил лишь “лица необщее выражение”» и «мне ничего не говорило “материнское лоно”». Он презирал «жизнь человека», которая «в значительной своей части обыденность. … Меня отталкивал всяческий человеческий быт, и я стремился к прорыву за обыденный мир»[1336].

Бердяев без колебаний принял романтические клише, которые пытался развенчать Толстой. «Настоящая любовь возникает, когда встреча не случайна и есть встреча суженого и суженой». Настоящая любовь несовместима с браком и с повседневными компромиссами. «Легальная любовь» это вовсе не любовь, поскольку «легальность существует лишь для обыденности …. В институте брака есть бесстыдство». Бердяев считал детей нелепым препятствием для любви: «Отталкивание во мне всегда вызывали беременные женщины. … Деторождение мне всегда представлялось враждебным личности»[1337].

«Несмотря на мою большую любовь к Л. Толстому, – объяснял Бердяев, – я всегда относился отрицательно и враждебно к идее, положенной в основу “Анны Карениной”. Я всегда считал преступным не любовь Анны и Вронского, а брачные отношения Анны и Каренина». Бердяев придерживался взглядов Чернышевского на свободную любовь и был «социально и этически совершенно согласен с Чернышевским», хотя считал его философию «жалкой и беспомощной», а роман «Что делать?» – «художественно бездарным произведением»[1338].

Надежда Мандельштам противопоставляла взгляды своего мужа Осипа взглядам Бердяева. Поскольку, по мнению Бердяева, «в жизни преобладала проза и уродство», вполне объяснимо, что «понятие красоты Бердяева прямо противоположно тому», которое Мандельштам видела у таких поэтов, как ее муж. Для них нет «презренной обыденности», наоборот, она – источник красоты. Надежда цитировала слова Осипа о том, что «земля для него не обуза, отнюдь не несчастная случайность, а Богом данный дворец»[1339].

«Подумать только, что и у нас могла быть обыкновенная жизнь с разбитыми сердцами, скандалами и разводами! – гласит известное высказывание Надежды. – Есть же на свете безумцы, которые не знают, что именно это и есть нормальная человеческая жизнь и к ней надо всеми силами стремиться. Чего только не отдашь за такую драму!»[1340]

Домашняя грязь

Для Чернышевского имели значение только общественные идеи. Лучше вообще не растить ребенка, чем растить его «без влияния мысли об общественных делах». Вне общественных (политических) вопросов, утверждал он, существует лишь «хлопотливая сумятица отдельных личностей с личными узенькими заботами», и даже лучшие люди «впадают в пустую и грязную пошлость, когда их мысль уклоняется от общественных интересов»[1341].

Вспомним, что поэт Александр Блок приветствовал революцию, потому что «скука, пошлятина» повседневной жизни «тошнотворны». Язвительно описывая буржуазные ценности – «слушайся папу и маму», «прикапливай деньги к старости», – он заявлял, что «гул этот … всегда – о великом. … Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни»[1342].

На самом деле безмерные требования сделали жизнь еще более скучной. Столкновение революционного энтузиазма с глубоко укоренившимися буржуазными заботами стало одной из главных тем в первые десятилетия существования советской литературы. Грязь, эгоизм и взяточничество никуда не делись. Их стало еще больше. Большевики были в ярости. «Я тебе вот что советую: ты занавесочки себе заведи, – советует слесарь в пьесе Маяковского “Клоп”. – Раскрыл занавесочку – на улицу посмотрел. Закрыл занавесочку – взятку тяпнул»[1343]. Главный герой рассказа Михаила Зощенко «Бедность» после того, как в его дом провели электричество – символ социалистической модернизации, – с отвращением отмечает ужасную обстановку, открывшуюся при свете. «А теперича зажгли, – объясняет он, – смотрим, тут туфля чья-то рваная валяется, тут обойки отодраны и клочком торчат, тут клоп рысью бежит». Хозяйка перерезает провода, потому что «не желаю я со светом жить. Нет у меня денег ремонты ремонтировать»[1344]. Как показывает Воланд в романе «Мастер и Маргарита», если новый советский человек и изменился, то превратился в еще более мелочного и жадного пошляка.

Авторы «Вех» предвидели такой исход. Презрение интеллигенции к ценностям, которые она считала буржуазными, приводило к появлению повседневного убожества. «Всякие заботы об устройстве своей личной жизни, об исполнении взятого на себя частного и общественного дела … провозглашаются делом