Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

буржуазным, – объяснял Изгоев. – Человек живет, женится, плодит детей – что поделать! – это неизбежная, но маленькая частность, которая, однако, не должна отклонять от основной задачи. То же самое и по отношению к “службе”»[1345]. Последние полвека, писал Гершензон,

«Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: “Все на улицу! Стыдно сидеть дома!” – и все сознания высыпали на площадь, хромые, слепые, безрукие; ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ, – да оно и легче и занятнее, нежели черная работа дома»[1346].

Проза Толстого: заблуждение о примечательности

Люди склонны полагать, что наиболее примечательные события являются одновременно самыми важными. Мы лучше запоминаем какие-либо выдающиеся случаи, на основе которых можно создать связную историю. Точно так же современники записывают самые знаменательные события, на основании которых историки затем фабрикуют сюжет. Однако приравнивать примечательное к важному является заблуждением, утверждал Толстой. Точно так же «несправедливо заключил бы человек, из-за горы видящий одни макушки дерев, что в местности этой ничего нет, кроме деревьев»[1347].

Из-за этой ошибки, объясняет Толстой в «Войне и мире», люди видят свою жизнь в неверном свете, а историки искаженно представляют прошедшие эпохи.

«Невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. … В действительности же это так не было. Нам кажется это только так потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. … В Петербурге … дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии … никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке-маркитантше и тому подобное…»[1348]

Память способна сыграть с нами шутку. Поскольку бесчисленное множество мелких событий невозможно запомнить, мы помним лишь те, что вписываются в узнаваемый паттерн повествования. Мы уже приводили пример Толстого, касающийся искажений памяти: поговорите с солдатами и офицерами сразу после сражения, и у вас сложится запутанное, расплывчатое, сумбурное и неоднозначное впечатление о битве. Затем офицеры напишут рапорты и, чтобы сделать их более понятными, приведут события к более или менее стройному знаменателю, похожему на тот, о котором они когда-то где-то читали. На следующем уровне командование создаст еще более стройную версию, и этот процесс продолжится до появления официальной версии, которую распространят и в которую все начнут верить. «Каждому облегчительно променять свои сомнения и вопросы» на этот понятный, но фальшивый рассказ, и человеческие воспоминания изменяются в соответствии с официальной версией. Люди, находившиеся на расстоянии многих километров друг от друга, будут вспоминать, как были свидетелями одних и тех же удивительных событий[1349].

Вспоминая свой боевой опыт, Николай Ростов, этот честный молодой человек, который «ни за что умышленно не сказал бы неправды … начал рассказывать с намерением рассказать все, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. … Рассказать правду очень трудно, и молодые люди редко на это способны»[1350]. Только опыт и привычка скептически наблюдать за собой со стороны помогут преодолеть эту фальшивую аккуратность, которую навязывают нам память и общепринятая риторика. Толстой показывает, что порой даже первое восприятие упорядочивает общее впечатление, отсеивая то, что противоречит общей картине.

В романах «Война и мир» и «Анна Каренина» нам предлагается попробовать преодолеть это упорядочивание и увидеть настоящие события и мыслительные процессы такими, какие они есть на самом деле[1351]. Понимая, как работает наш ум, мы сумеем восстановить в памяти пережитый опыт во всей его полноте.

Мельчайшие изменения

Толстой фокусирует наше внимание на множестве незначительных событий, которые мы обычно не замечаем, но которые в совокупности составляют свойства нашего опыта. Наше поведение в драматические моменты в основном проистекает из состояния нашего ума, образуемого мельчайшими повседневными событиями. В своем очерке «Для чего люди одурманиваются?» Толстой отвергал общепринятое мнение о том, что хотя пьянство и опасно, небольшое притупление осознанности стаканом вина не может причинить вреда. Толстой утверждал, что «это все равно, что думать то, что часам может быть вредно то, чтоб ударить их о камень, но что если положить соринку в середину их хода, то это не может повредить им»[1352].

Самые ужасные поступки происходят из почти неуловимых движений сознания. Толстой рассказывает, что однажды художник Брюллов поправил рисунок ученика. «Вот чуть-чуть тронули этюд, а стал совсем другой», – воскликнул изумленный ученик. На что Брюллов ответил: «Искусство только там и начинается, где начинается чуть-чуть». Из этого Толстой делает свой прозаический вывод:

«Изречение это поразительно верно, и не по отношению к одному искусству, но и ко всей жизни. Можно сказать, что истинная жизнь начинается там, где происходят кажущиеся нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные изменения»[1353].

Для объяснения своей идеи Толстой просит нас представить эти «чуть-чуточные» изменения, происходящие в сознании Раскольникова (в первой части «Преступления и наказания») по мере развития процесса, который и приводит его к убийству. «Истинная жизнь Раскольникова совершалась не тогда, когда он убивал старуху или сестру ее», – объясняет Толстой. К тому времени он действовал «как машина, делал то, чего не мог не делать: выпускал тот заряд, который давно уже был заложен в нем». Истинная жизнь Раскольникова

«происходила в то время, когда он не убивал еще ни одной старухи … не имел в руках топора, не имел в пальто петли, на которую вешал его, – в то время, когда он даже и не думал о старухе, а, лежа у себя на диване, рассуждал вовсе не о старухе и даже не о том, можно ли или нельзя по воле одного человека стереть с лица земли ненужного и вредного другого человека, а рассуждал о том, следует ли ему жить или не жить