Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Войницкий (Ваня) в ответ ведет себя как пострадавший персонаж, каковым он и является. Поскольку профессор явно использовал его, театральный гнев Войницкого представляет собой сочетание горечи и буффонады, которые были характерной особенностью творчества Чехова. «Пропала жизнь! – с пафосом восклицает он. – Я был талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский»[1380]. Достоевский?

Искренний и в то же время постоянно позирующий Войницкий использует в своей речи театральные клише: «Постой, я не кончил! Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! Ты мой злейший враг!»[1381] В реальной жизни люди говорят так, когда пытаются подражать литературным героям. Не заметить здесь элемента театральности, решить, будто Чехов использовал эти клише совершенно серьезно – значит преуменьшить его психологическую мудрость и проницательность, а также блистательный творческий гений.

«Я сам знаю, что мне делать! (Серебрякову) Будешь ты меня помнить!» – обещает Войницкий, выбегая из комнаты. Неизвестно, задумал ли он самоубийство или убийство, но совершенно очевидно, что он намекает на какой-то необыкновенный поступок. Одно дело, когда действия предрекает сам автор, и совсем другое – когда это делает персонаж.

Не во всех постановках этой пьесы данный критический момент понят правильно.

«Серебряков (вбегает, пошатываясь от испуга). Удержите его! Удержите! Он сошел с ума!

Елена Андреевна и Войницкий борются в дверях.

Елена Андреевна (стараясь отнять у него револьвер). Отдайте! Отдайте, вам говорят!

Войницкий. Пустите, Hélène! Пустите меня! (Освободившись, вбегает и ищет глазами Серебрякова.) Где он? А, вот он! (Стреляет в него.) Бац!

(Пауза.)

Не попал? Опять промах?! (С гневом.) А черт, черт… черт бы побрал… (Бьет револьвером об пол и в изнеможении садится на стул.)»[1382]

Сначала Войницкий стреляет, а потом кричит «бац!». Если эта сцена будет показана так, как написал ее Чехов, то сначала зрители услышат звук выстрела, а потом крик Войницкого, имитирующего этот звук. Однако почти все режиссеры вырезают из сцены возглас Войницкого и тем самым упускают ее ключевой момент. Пытается ли Войницкий застрелить профессора или просто разыгрывает драматическую роль отчаявшегося человека? Знает ли это он сам?

Что перед нами: попытка убийства или попытка попытки убийства? На протяжении всей сцены Войницкий похож на ребенка, комментирующего свои поступки по мере их совершения. В реальной жизни люди часто поступают театрально, как герои пьесы, и Чехов в своих драмах подчеркивает это позерство. Когда люди доходят до театрального гнева, а затем принимают этот гнев за признак того, что с ними дурно обошлись, то они начинают вести себя подобно Войницкому. Сколько убийств совершается из-за этого?

Апокалипсис дрязг

«Вы, Иван Петрович, – объясняет Елена Андреевна Войницкому во втором действии, – образованны и умны, и, кажется, должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от … всех этих мелких дрязг»[1383]. И она права: жизнь в большей степени портит прозаическая вражда, чем драматические разочарования. И все же даже Елена Андреевна не может удержаться от апокалиптической риторики.

Лучшие в нравственном отношении герои пьесы ведут себя иначе и говорят по-другому. Старая няня тихо утешает людей. Подобно тому, как читатели «Анны Карениной» зачастую недооценивают Долли, зрители «Дяди Вани» не замечают главной героини пьесы – Сони. Она играет малозначительную роль в сюжете, но все зависит от ее работы в имении, которое приносит доход всем. На самом деле имение по закону принадлежит ей, о чем мы узнаем совершенно случайно.

Свой рассказ «Матренин двор» Солженицын блестяще завершил похвалой в адрес своей героини, на которую при жизни никто не обращал внимания.

«Не понятая и брошенная даже мужем своим … чужая сестрам, золовкам, смешная, по-глупому работающая на других бесплатно, – она не скопила имущества к смерти. …

Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село.

Ни город.

Ни вся земля наша»[1384].

Практически то же самое можно сказать и о Соне, однако Чехов оставляет похвалу за кадром: возможно, потому, что в пьесах отсутствует рассказчик, а возможно, по той причине, что писатель воздерживается привлекать внимание к незаметным людям.

И потому нравственный компас пьесы, Соня, остается на заднем плане. Мало кто замечает, что она незаметно присутствует в названии пьесы, поскольку только она одна называет Войницкого «дядя Ваня».

В заключительной сцене пьесы Соня утешает Ваню – ведь ее роль заключается в заботе о других – надеждой на то, что после жизни, полной тяжелого труда, «мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… … Мы отдохнем!»[1385] И теперь зрители могут с нежностью посмотреть на свою жизнь.

Доктор Живаго превыше всех русских писателей ставит Пушкина и Чехова. Их талант для него заключается прежде всего в их «застенчивой неозабоченности насчет … громких вещей»[1386]. Никто лучше Чехова не умел распознавать все фальшивое и высокопарное.

В романе Гроссмана «Жизнь и судьба» Мадьяров, очевидно выражающий точку зрения автора, называет Чехова величайшим русским писателем. «Ведь наша человечность всегда по-сектантски непримирима и жестока, – объясняет он. – Чехов сказал: пусть бог посторонится, пусть посторонятся так называемые великие прогрессивные идеи, начнем с человека, будем добры, внимательны к человеку, кто бы он ни был … начнем с того, что будем уважать … жалеть человека». Мадьяров приходит к выводу, что советский режим чтит Чехова лишь по той причине, что «не понимает его»[1387].

Труд

Люди, производящие товары, необходимые для жизни, вызывали презрение у интеллигенции, особенно если они занимались торговлей или ремеслами. В повести Чехова «Моя жизнь» доктор Благово говорит трудолюбивому рассказчику, дворянину, который возмутительным образом переквалифицировался в ремесленника, что «пахать, косить, пасти телят недостойно свободного человека и что все эти грубые виды борьбы за существование люди со временем возложат на животных и на машины»[1388].

Даже Марья Викторовна, которая поначалу неестественно идеализирует труд, в итоге отвергает его, потому что результаты оказываются не столь впечатляющими. «Допустим, что ты работаешь долго, очень долго, всю жизнь, что в конце концов получаются кое-какие практические результаты, но что они, эти твои результаты, что они могут против таких стихийных сил, как гуртовое невежество,