Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

он был солдатом, репортером, портовым грузчиком, атлетом, цирковым наездником, актером, зубным техником, псаломщиком, продавцом, лесничим, охотником, рыбаком, судебным приставом, свиноводом, табаководом, редактором и критиком. Ходили слухи, что однажды он даже совершил кражу, чтобы узнать, что чувствует вор во время совершения преступления»[1408]. И действительно, среди его произведений о людях различных профессий есть рассказ «Обида» о ворах, которые отстаивают честь своей «профессии». Куприн был также «учеником в хоровой школе, изучал живопись и эсперанто, был послушником, продавцом “пудр-клозетов”», опытным жонглером и актером, которого Чехов «убеждал играть в Московском художественном театре». Куприн хотел познакомиться со всеми этими профессиями изнутри. В романе о проституции «Яма» один из персонажей говорит, что хотел бы «пожить внутренней жизнью и посмотреть на мир глазами каждого человека, которого встречаю»[1409].

В самой обыденной деятельности Куприн всегда открывал что-то увлекательное и «странное» (одно из его любимых слов). Больше всего его интересовала рутина той или иной профессии. В «Яме» один из героев замечает, что, сосредоточиваясь на особо шокирующих случаях, репортеры не передают истинного ужаса проституции. «Нет, ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками», как в любой другой профессии. «Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!» – восклицает он[1410].

Для Куприна имела значение будничная доброта. Кульминация его повести «Поединок» происходит, когда главный герой, офицер Ромашов, истратил все свои деньги, после чего денщик угощает его папиросами. «Вижу, тебе папиросов нет. Купил за свой деньга. Куры, пожалюста, куры», – сказал денщик, после чего «сконфузился и стремглав выбежал из комнаты, оглушительно хлопнув дверью»[1411]. Именно такие моменты имеют значение.

Бабель, вероятно, развил эту сцену в рассказе «Смерть Долгушова» из сборника «Конармия». Главный герой Лютов не может заставить себя исполнить просьбу смертельно раненного солдата и застрелить его, чтобы он не попал в руки жестоких врагов. Лютов в отчаянии размышляет, что его добросердечие стоило ему лучшего друга, который совершенно справедливо посчитал его педантичность проявлением жестокости. В конце рассказа Лютов, как и купринский Ромашов, слышит неожиданные слова утешения от кучера Грищука. «Грищук вынул из сиденья сморщенное яблоко. “Кушай, – сказал он мне, – кушай, пожалуйста”»[1412].

Грищук задает главный вопрос, вызванный насилием, описанным в «Конармии»: «Зачем бабы трудаются, – ответил он еще печальнее. – Зачем сватання, венчания … Смеха мне, – сказал Грищук горестно и показал кнутом на [смертельно раненного] человека, сидевшего при дороге, – смеха мне, зачем бабы трудаются…»[1413]. Мужчины начинают войны и революции, губящие жизнь, которую дают женщины.

В рассказах из сборника «Конармия», написанных на основе дневника Бабеля за 1920 год, мужское насилие, оправдываемое «революцией», противостоит повседневной жизни, которую уничтожают солдаты, убивая стариков, насилуя женщин и разрушая церкви и имения. В дневнике и рассказах автор называет бездумное разрушение пчелиных ульев символом войны с повседневной жизнью. «Разрушение полное. … Фруктовый сад, пасека, разрушение пчельника, страшно, пчелы жужжат в отчаянии, взрывают порохом … идут в наступление на улей, вакханалия …. Больно за все это»,[1414] – писал он в своем дневнике. А один из рассказов из цикла «Конармия» начинается словами: «Я скорблю о пчелах. … Мы осквернили ульи. … На Волыни нет больше пчел»[1415]. Неужели та же судьба ожидает и евреев, вопрошал Бабель в дневнике. «Неужто именно в наше столетие они погибают?»[1416]

Пчелы важны и для художника пана Аполека, который шокирует служителей церквей, изобразив Иисуса и Деву Марию с лицами местных грешников, словно желая показать, что священное находится прямо у нас перед глазами. Бабель рассказывает историю о том, как мошки терзают распятого на кресте Христа и просят пчелу укусить его, но она отказывается, потому что Христос плотник. Солдаты убивают трудолюбивых пчел, а Христос для них брат.

Потрясенный «неистребимой людской жестокостью», Бабель понимает, что бессмысленные зверства происходят, когда революция или снос существующего порядка позволяют людям совершать злодейства. «Надо проникнуть в душу бойца, проникаю, все это ужасно, зверье с принципами». После резни он писал: «Ад. Как мы несем свободу, ужасно. Ищут в ферме, вытаскивают, Апанасенко – не трать патронов, зарежь. Апанасенко говорит всегда – сестру зарезать, поляков зарезать». Вся эта жестокость «просто средство, которым не брезгует партия»[1417]. Возникает вопрос: как могли люди, приученные захватывать власть при помощи насилия, перестать использовать его в отношении тех, кто им противостоит?

Проза жизни против мгновенной трансформации

Как еще могут происходить изменения? Английская история предлагает одну из моделей – постепенную, бессистемную эволюцию. Русская же история предложила модель иную – долгие периоды застоя, за которыми следуют коренные преобразования, силой навязанные сверху либо царем (Петр Великий), либо диктатором (Ленин). Поэт Кантемир воспевал «мудры … указы Петровы, коими стали мы вдруг народ уже новый»[1418].

«У нас все должно было начинать сверху вниз, – писал Белинский в хвалебной статье, посвященной Петру. – Петру некогда было медлить и выжидать. … Нельзя ему было сеять – и спокойно ожидать, когда прозябнет, взойдет и созреет брошенное семя»[1419]. Вопреки своим законам природа позволила ему одной рукой разбрасывать семена, а другой собирать плоды. Россия полагается на чудо: «Новый Навин, он [Петр] останавливал солнце в пути его, он у моря отторгал его довременные владения, он из болот вывел чудный город. Он понял, что полумеры никуда не годятся … что коренные перевороты того, что сделано веками», необходимо совершать молниеносно. Единственный способ этого достичь – применить силу, которая преобразует повседневные привычки.

Как было хорошо известно Белинскому, ни один указ не мог переделать людей в соответствии с определенной моделью. Приказ Петра знати копировать европейцев привел к устойчивому убеждению, что новые манеры всего лишь маскарад. Иначе как было объяснить столь масштабные изменения? По замечанию Юрия Лотмана, «область подсознательного, “природного” поведения превратилась в сферу, в которой было необходимо обучение»[1420]. В итоге этот «акцент на искусственности “правильного” социального поведения и тот факт, что его правила изучались членами общества, подобно иностранному языку», через несколько поколений сделал «цивилизацию» поверхностной[1421]. В «Дневнике писателя» Достоевский, отмечая вежливое поведение гостей на рождественском празднике[1422], не мог отделаться от чувства, что «это они только так, а вдруг возьмут, встанут и сделают дебош, совсем как у себя дома»[1423].

Почему же быстрая трансформация в соответствии с той или иной моделью невозможна? Этот же вопрос можно задать и в отношении отдельных людей: почему человек не может стать тем, кем восхищается? Испытывая отвращение к своему образу жизни, Кити из романа Толстого пытается подражать любительнице филантропии мадам