Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Словно хороший врач, перед тем как взять интервью, Алексиевич пыталась завоевать доверие людей. Они рассказывали ей свои истории, зачастую впервые, вспоминая о событиях, в которых не хотели признаваться даже самим себе. В настоящем диалоге, по мнению Бахтина, собеседники не просто по очереди произносят то, что уже им известно, а делают открытия, отвечая друг другу. Этот процесс открытия Алексиевич называла «разговорной частью человеческой жизни», которую она стремилась «отвоевать для литературы»[1431]. Ее книги производят неизгладимое впечатление благодаря этим открытиям и предшествующей им драме.

Редактирование, ведение интервью и управление беседой; создание сцен и запись воспоминаний в их естественном шероховатом виде; самооправдания, чередующиеся с самобичеванием; невосполнимые потери, следы которых сохранились в глубоко запрятанных воспоминаниях; но прежде всего удивление всему тому, чего мы не понимаем в жизни, – все это составляет творчество Алексиевич. «[Я] не раз была единственной слушательницей новых текстов»[1432].

Когда Бахтин назвал Достоевского самым диалогичным из писателей, он имел в виду «полифонию» его романов: Достоевский относился к своим персонажам не как к созданным им объектам, а как к субъектам, способным его удивить. Они столь же «незакончены» (т. е. находятся в процессе создания), как и сам автор. Особая напряженная атмосфера драматичности и «событийности», привлекающая внимание читателей Достоевского, проистекает из интуитивного ощущения того, что автор вместе с ними узнает что-то новое о своих персонажах. Говоря словами Бахтина, он отказался от «существенного избытка» значения, то есть знания автора о том, что пока неизвестно персонажам, например об их судьбе, и оставил за собой лишь право создавать ситуации для их проверки («необходимый минимум прагматического, чисто осведомительного избытка, который необходим для ведения рассказа»)[1433].

«Можно было бы сказать так: художественная воля полифонии есть воля к сочетанию многих воль, воля к событию», – объяснял Бахтин[1434]. Алексиевич, говорившая об огромном влиянии Достоевского на свое творчество, стремилась именно к такой полифонической, или, говоря ее словами, разговорной правдивости. Некоторые истины не просто раскрываются в диалоге, а сами являются диалогичными. «Всегда меня мучило, что правда не вмещается в одно сердце, в один ум, – заявила Алексиевич. – Что она какая-то раздробленная, ее много, она разная и рассыпана в мире. У Достоевского есть мысль, что человечество знает о себе больше, гораздо больше, чем оно успело зафиксировать в литературе»[1435]. Литературная форма, созданная Алексиевич, схватывает эти отдельные, разбросанные осколки правды, которые не способны вместиться в одно сердце. В ее диалогах участвуют не два, а три собеседника. «Три человека участвуют в разговоре: тот, кто рассказывает сейчас, этот же человек, каким он был тогда, и я»[1436].

Раздробленная правда прежде всего касается прозаической стороны жизни, столь неинтересной любителям всего драматического и величественного. «Что делаю я? – спрашивает Алексиевич. – Я собираю повседневность чувств, мыслей, слов. Собираю жизнь своего времени. Меня интересует … быт души. То, что большая история обычно пропускает, к чему она высокомерна». Большая история концентрируется на великих людях, но «меня интересует маленький человек. Маленький большой человек, так я бы сказала»[1437].

Женская война

Во имя колоссальных достижений, в основе которых лежала непогрешимая теория, коммунизм, по словам Алексиевич, разрушил жизни бесчисленного количества маленьких людей. «Двадцать лет назад мы проводили “красную империю”, – отмечала она, но прежние идеи сохраняются. – Немало молодых людей опять читают Маркса и Ленина. В русских городах открывают музеи Сталина». Романтическая вера в высший драматизм не утратила притягательности для таких людей, как отец Алексиевич, который так и не отказался от идей социализма. Она утверждает, что сегодняшних «идеалистов» и «романтиков» иногда называют «романтиками рабства. Рабами утопии»[1438].

Советская литература и риторика предпочитали эпические произведения о великих героях и оды вождям, обладающим сверхчеловеческими качествами, а в документальных романах Алексиевич рассказывается «история домашнего, внутреннего социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня привлекало вот это маленькое пространство – человек… один человек. На самом деле там все и происходит»[1439].

«Я верю, что в каждом из нас – кусочек истории, – объясняла она в предисловии к альтернативной истории Великой Отечественной войны под названием «У войны не женское лицо». – Мы вместе пишем книгу времени. … Кошмар оттенков. И надо все это расслышать, и раствориться во всем этом. … И в то же время не потерять себя. Соединить речь улицы и литературы»[1440].

Алексиевич утверждала, что мужчины принимают официальную историю и эпическое сознание. Они сосредоточены на великих делах, в то время как женщины в большей мере обращаются к прозаическим фактам жизни, к тому, как война переживается день за днем. Но даже женщины порой подавляют свои впечатления в пользу официальной истории. «Они подстраиваются под канон». И потому Алексиевич необходимо использовать все свое мастерство диалога, чтобы убедить их поделиться этими глубоко запрятанными переживаниями. Порой на это требуется целый день, но иногда «вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона … и идет к себе. В себя», погружаясь в ту войну, которую переживали женщины[1441].

Большинство историй о войне «писали мужчины о мужчинах. … Все, что нам известно о войне, известно с “мужского голоса”. … А женщины молчат. Никто же, кроме меня, не расспрашивал мою бабушку», – объясняла Алексиевич. Когда женщины говорят друг с другом о войне, они не говорят о том, как «одни люди героически убивали других и победили». Их истории отличаются. «У “женской” войны свои краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова»[1442].

Запахи играют значительную роль. Алексиевич рассказывает, как после возвращения одной женщины из увольнения остальные в буквальном смысле обнюхивали ее, чтобы почувствовать отчетливый запах «дома». Только тот, кто способен замечать прозу жизни, проявляет такое внимание к запахам. Именно такие мелкие, невыразимые словами детали имеют значение. То, что люди пренебрежительно называют мелочами, – «это то, что для меня главное – теплота и ясность жизни», – утверждала Алексиевич. «История – через рассказ ее никем не замеченного свидетеля и участника. Да, меня это интересует, это я хотела бы сделать литературой»[1443].

«Сказочно только рядовое, когда его коснется рука гения», – замечал доктор Живаго, чьи стихотворения стали великими именно благодаря этому. Чтобы понимать жизнь, нужно уметь ценить глубину обыденных обстоятельств. Революционер Стрельников никогда бы не смог создать ничего великого, потому что у него недоставало «сердца, которое не знает общих случаев, а только частные, и которое велико тем, что делает малое». «До сих пор считалось, что самое важное в Евангелии нравственные изречения и правила, заключенные в заповедях, – замечает Николай Николаевич. – А для меня самое главное то,