Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

К концу XVII века мировоззрение изменилось. Лейбниц называл мудрость «наукой о счастье», а в своей книге «Опыт о человеческом разумении» Локк утверждал: «Всякое разумное существо действительно ищет счастья, которое состоит в наслаждении удовольствием без какой-либо значительной примеси беспокойства»[1468]. Александр Поуп, чье мастерство заключалось в способности выражать то, «что часто было мыслью», начинает четвертую эпистолу «Опыта о человеке» (An Essay on Man) такими словами:

 О Счастье! Наша цель и наш предел,Которым человек не овладел,Но, по неизреченному скорбя,Живет и гибнет в поисках тебя,Поскольку, близкое, но не для нас,Ты в образе двойном для наших глаз,Ты, злак небесный, смертным возвести:Где ты благоволишь произрасти?[1469]  

Фрэнсис Хатчесон[1470] и Иеремия Бентам[1471] утверждали, что стандарт нравственности должен являться величайшим счастьем для большинства. Бентам называл эту математику жизни «исчислением счастья».

Конечно, сомневающихся по-прежнему было много, что явствует из широко распространенной истории о том, как Жюльен Офре де Ламетри, материалист, считавший жизнь лишь способом удовлетворения чувственных желаний, умер «на торжественном обеде в Берлине, объевшись трюфелями»[1472]. Говоря серьезно, Кант отмечал, что, если цель жизни заключается в счастье, «природа распорядилась бы очень плохо, возложив на разум [человека] выполнение этого своего намерения», поскольку путь к счастью «был бы ему гораздо точнее предначертан инстинктом»[1473]. Требования долга, по мнению Канта, должны перевешивать стремление к счастью. Мы должны исполнять нравственный закон, который полагает наличие «идеи другой и гораздо более достойной цели нашего существования; именно для этой цели, а не для счастья предназначен разум, и ее как высшее условие должны поэтому большей частью предпочитать личным целям человека»[1474][1475].

Для Сэмюэла Джонсона стремиться к счастью было равносильно тому, чтобы гнаться за призраком. В основе сюжета его философской повести «Расселас» (The History of Rasselas, Prince of Abissinia) лежит история принца, который ищет «наисчастливейший образ жизни», однако персонаж по имени Имлак, выражающий взгляды Джонсона, считает, что это бесполезно. «Человеческая жизнь повсюду, – объясняет Имлак, – состоит из множества страданий и малого числа радостей»[1476]. Вольтер, чье влияние на русский роман сложно переоценить, в финале своего произведения «Кандид, или Оптимизм» (Candide, ou l’Optimisme) пришел к похожему выводу. Вместо того чтобы предаваться исступленным поискам блистательного счастья, «надо возделывать наш сад»[1477][1478].

В своей философской притче «История доброго брамина» (L’Histoire d’un bon bramin) Вольтер показывает, что люди заблуждаются, полагая счастье своей высшей целью. Если бы они знали, в чем оно заключается, то не мешкая предпочли бы его всему остальному, однако, как явствует из притчи, люди все же колеблются. По-видимому, богатый, мудрый и образованный брамин несчастен, в то время как бедная невежественная старуха, живущая за воротами его дворца, счастлива. Брамин говорит, что много раз задавался вопросом, сможет ли он поменяться с ней местами и обрести счастье, если станет глупым. И хотя он не может объяснить почему, в глубине души он понимает, что этого не произойдет. Но почему, если целью жизни является счастье? Разве ум не имеет ценность как средство достижения этой цели?

Рассказчик также понимает, что отказался бы от такого обмена. Задавая вопрос другим мудрецам, считающим, что целью жизни является счастье, он находит, что «никто не пожелал бы счастья, если бы ради него надо было стать дураком»[1479]. Неужели они не верят в то, что так искренне провозглашают? Неужели они все же верят, что есть что-то важнее счастья? В конце истории этот парадокс так и остается неразрешенным.

Загадка счастья

Многие считают счастье простым понятием. Для Бентама слова «счастье», «выгода», «преимущество», «удовольствие» и «благо» «совпадают», как и их противоположности, «бедствия, боль, зло или несчастье»[1480]. Но разве можно понимать под счастьем множество таких разных и зачастую противоречащих друг другу вещей? Возможно, осмысленность требует принесения счастья в жертву, как полагал Достоевский? Или же, как утверждал Кант, долг и нравственная обязанность требуют от нас выбирать нечто другое, помимо личного благополучия? А может быть, как предполагает в своей притче Вольтер, само понятие счастья загадочно?

Чехов соглашался с тем, что счастье – это нечто загадочное, и несколько рассказов посвятил исследованию его непостижимой природы. В рассказе «Счастье» старый пастух и юный помощник обсуждают с объездчиком из имения легенду о кладе, закопанном где-то поблизости. В русском языке слова «клад» и «счастье» – синонимы, поэтому все то, что говорится об одном, применимо и к другому.

Семья старика искала этот клад десятилетиями, но, очевидно, его охраняют волшебные чары. Если у вас нет особого талисмана, вы можете стоять рядом с сокровищем и не найдете его. «Есть счастье, – объясняет старый пастух, – а что с него толку, если оно в земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа!» Объездчик соглашается с ним: «Да, близок локоть, да не укусишь»[1481]. Возникает вопрос: если счастье так близко, возможно, оно спрятано не в земле, а на виду? Возможно, нам необходимо увидеть то, что находится прямо перед нами?

Но не к такому выводу приходит старик: «Да, так и умрешь, не повидавши счастья, какое оно такое есть». После этого Чехов переходит к описанию природы и животного мира в этой пустынной местности: «Курганы высились над горизонтом и безграничною степью, глядели сурово и мертво … и ни одна душа не будет знать, зачем они стоят и какую степную тайну прячут под собой. … Ни в безграничности степи – ни в чем не было видно смысла»[1482]. Возможно, природа не просто равнодушна, а жестока, заставляя человека искать счастья, которого не существует.

Когда объездчик отправляется в путь, молодой пастух спрашивает: «Дед, а что ты станешь делать с кладом, когда найдешь его?» Удивительно, но этот вопрос никогда не приходил старику в голову. «Судя по выражению лица, легкомысленному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления». Подпасок недоумевает: почему старики ищут зарытые в земле сокровища «и к чему сдалось земное счастье людям, которые каждый день могут умереть от старости?» Мы оставляем пастухов наедине с их мыслями: старик размышляет, как найти клад, а юноша пытается разгадать очередную тайну. «Интересовало его не само счастье, которое было ему не нужно и непонятно, а фантастичность и сказочность