Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Такое мировоззрение ужасает татарина. «Ты говоришь, ничего не надо, – отвечает он на ломаном русском языке. – Но ничего – худо! Жена прожила с ним три года – это ему бог подарил. Ничего – худо, а три года – хорошо. Как не понимай?» Он утверждает, что «если бы жена приехала к нему хотя на один день и даже на один час, то за такое счастье он согласился бы принять какие угодно муки и благодарил бы бога. Лучше один день счастья, чем ничего»[1498].

В этот момент появляется встревоженный барин, который вновь собирается на другой берег в поисках очередного доктора для дочери. Чехов описывает злорадство паромщика при виде его горя. «На лице у [паромщика] Толкового было торжествующее выражение, как будто он что-то доказал и будто радовался, что вышло именно так, как он предполагал. Несчастный, беспомощный вид человека … по-видимому, доставлял ему большое удовольствие»[1499]. Неужели стоицизм, как и пуританство прошлого или презрение богемы к богатству, проистекает не из мудрости, а из зависти?

Глядя на это выражение злорадного удовольствия, татарин «с ненавистью и с отвращением» произносит, что барин хороший, а паромщик дурной человек. «Барин живой, а ты дохлый… Бог создал человека, чтоб живой был, чтоб и радость была, и тоска была, и горе было, а ты хочешь ничего, значит, ты не живой, а камень, глина! … Ты камень – и бог тебя не любит, а барина любит!»[1500]

Муравьиное счастье

Если люди созданы таким образом, что даже счастье не делает их счастливыми, возможно, решение заключается в том, чтобы урезать их человеческую природу. Почему бы не избавиться от того, что мешает нам наслаждаться совершенным блаженством? Роман «Мы» заканчивается лоботомией, в процессе которой удаляют источник недовольства – воображение. Для Достоевского социализм мог оказаться действенным лишь в том случае, если бы люди были похожи на муравьев в муравейнике, и герои его произведений размышляют, разумно ли отказаться от базовых человеческих качеств ради обретения земного муравьиного счастья. Будьте проще! Дмитрию Карамазову невыносима мысль о том, что он одновременно любит разгульную жизнь и святость или, говоря его собственными словами, «начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским». «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», – заключает он[1501].

Сузить людей, чтобы сделать их счастливее, – таков план Великого инквизитора Ивана Карамазова. Свобода ведет к страданиям, объясняет инквизитор Христу. Там, где есть выбор, неизбежны ошибки, и потому возможность выбора обязательно включает в себя беспокойство, вину и сожаление. «Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается»[1502]. Чтобы сделать человека счастливым, ни в коем случае нельзя расширять его свободу, как сделал Христос.

Чтобы сбежать от свободы, люди обращаются к идеологиям, обещающим уверенность, объясняет инквизитор. Уверенность исключает ошибки. Поскольку разногласия ведут к сомнениям, некоторые народы покоряют другие народы с иной религией или философией, как если бы отсутствие разногласий было залогом истины. Люди поклоняются силе, поскольку боль – единственное, что не вызывает сомнений. Они добровольно одурманивают свой разум «тайнами», чтобы внушить себе, что, хотя поведение правителей непоследовательно, а их утверждения противоречат друг другу, они обладают несомненной истиной.

Счастье и свобода несовместимы, и потому лишь некая форма абсолютной власти, которую мы сегодня назвали бы тоталитаризмом, может гарантировать счастье человечества. По этой причине, объясняет инквизитор, Христу следовало поддаться третьему искушению дьявола и согласиться править всем миром. «Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник»[1503].

Программа инквизитора оказалась очень привлекательной. Советский проект по переформатированию человеческой природы включал в себя сужение спектра эмоций и слияние индивидуальных разумов с разумом партии. Поэт Алексей Гастев, руководитель Центрального института труда, выступал за превращение пролетариата в машину («машинизм»), включающее «машинизирование не только жестов, не только рабоче-производственных методов, но машинизирование обыденно-бытового мышления … [которое позволит] квалифицировать отдельную пролетарскую единицу как А, В, С или как 325, 075 … и нормализует психологию»[1504]. У новых людей, торжественно заявлял Гастев, «уже нет человеческого индивидуального лица, а есть … лица без экспрессий, душа, лишенная лирики, эмоция, измеряемая не криком, не смехом, а манометром и таксометром. Массовый инженеризм [превратит] пролетариат в невиданный социальный автомат»[1505]. Герой романа Юрия Олеши «Зависть» Володя Макаров хвастливо называет себя «человеком-машиной», а другой персонаж, Иван Кавалеров, пытающийся сохранить человеческие чувства, осуждаемые новым порядком, организует «заговор чувств». «Я хочу найти представителей оттуда, из того, что называете вы старым миром, – объясняет он. – Те чувства я имею в виду: ревность, любовь к женщине, честолюбие. … Мне выпала честь провести последним парадом старинные человеческие страсти»[1506].

Анти-крыжовник

В русской мысли XIX века определенные взгляды и образ жизни зачастую считались безнравственными по той причине, что они способствовали счастью! Быть счастливым – значит жить для себя, рассуждали мыслители, в то время как нравственность требует жертвы во имя высшего, обычно политического идеала. Даже если мы не знаем, в чем заключается смысл жизни, нам известно, в чем он не заключается, а именно в том, что способствует достижению личного счастья.

В романе Тургенева «Дворянское гнездо» Михалевич опровергает идею своего друга Лаврецкого, утверждая, что она ведет к получению удовольствия. «Ты эгоист, вот что! Ты желал самонаслажденья, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя»[1507]. Что может быть хуже, чем жить ради собственного счастья? В начале романа Тургенева «Накануне» Шубин и Берсенев рассуждают о том, заключается ли смысл жизни в счастье. «Черт возьми! – продолжал Шубин с внезапным порывом. – Мы молоды, не уроды, не глупы: мы завоюем себе счастие!» «Будто нет ничего выше счастья?» – спрашивает Берсенев. Человек ищет счастья для себя, «но такое ли это слово “счастье”, которое соединило … бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?» В отличие от него, продолжает Берсенев, искусство, родина, наука, свобода и справедливость объединяют людей. «Это хорошо для немцев, – отвечает Шубин, – а я хочу любить для себя; я хочу быть номером первым». – «А мне кажется, поставить себя номером вторым – все назначение нашей жизни», – возражает Берсенев[1508].

В