Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Когда эволюционные биологи, социобиологи и нейрофизиологи объясняют, как появилось понятие добра, они полагают, что дают ему исчерпывающее объяснение. Конечно, так можно объяснить любое человеческое убеждение, истинное или нелепое, и в такой же степени можно объяснить поведение людей, будь то поведение альтруиста или садиста. Однако при этом невозможно оценить обоснованность аргумента или правильность поступка. Истинность теоремы Пифагора нельзя установить при помощи понятных эволюционных доводов. И точно так же невозможно с точки зрения нейрофизиологии определить, являются ли правильными или неправильными издевательства над детьми. Именно это имеет в виду Левин, говоря о том, что добро не может представлять собой цепь последствий.

Добро не имеет отношения к последствиям или награде, поскольку совершение поступка ради возможной выгоды не равно совершению того же поступка, потому что он кажется вам правильным. Как предполагается в легенде о Великом инквизиторе, хорошее поведение ради награды в загробной жизни почти ничем не отличается от накапливания денег на старость: отдаленное вознаграждение – это всего лишь предусмотрительность, а не добродетель.

Если это так, тогда, по утверждению Витгенштейна, «смысл мирадолжен находиться за пределами мира. В мире все есть, как оно есть, и случается все, как случается …. Если есть ценность, которая имеет ценность, она должна пребывать вне области того, что происходит и имеет место»[1533].

Наше знание о добре, заключает Левин, является данностью. «Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, – она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ниоткуда не мог взять его»[1534].

Левин надеялся, что чудо раскроет ему смысл жизни, однако ему было необходимо всего лишь осознать то, что он знал с детства. Отсутствие потребности в чуде само по себе является чудом: «А я искал чудес, жалел, что не видал чуда, которое бы убедило меня. А вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех сторон окружающее меня, и я не замечал его! … Я ничего не открыл. Я только узнал то, что я знаю»[1535]. И как часто бывает у Толстого, истина находится не где-то далеко, а заключена в прозаических фактах прямо у нас перед глазами.

Левин не нашел четкого ответа на вопрос о смысле жизни. Скорее он ощутил этот смысл напрямую, и потому вопрос исчез. По словам Витгенштейна, «решение тайны жизни можно отыскать в устранении этой тайны. (Разве это не причина, по которой те, кто после долгих сомнений обнаружил, что смысл жизни стал им понятнее, не в силах сформулировать, что же это за смысл?)» Левин понимает, что не сможет рассказать другим о своем открытии при помощи логических доводов. Некоторые вещи объяснить невозможно, они «проявляют себя»[1536].

И все же мы можем кое-что сделать, чтобы направить на путь истинный других. Смысл объяснить невозможно, но можно объяснить процесс, который помог его открыть. Реалистические романы, подобные «Анне Карениной», позволяют читателю пережить последовательный опыт персонажа изнутри и потому обладают уникальной способностью продемонстрировать этот процесс. Они способны сделать то, что не дано сделать философским сочинениям.

Литература в русском понимании не просто представляет удобоваримую версию открытий, сделанных философами. В этом и других отношениях она выходит за пределы философии. Она показывает то, что нельзя передать словами.

Смысл не меняет фактов

Полный энтузиазма, Левин ожидает, что его жизнь полностью изменится. «Ему казалось, что теперь его отношения со всеми людьми уже будут другие»[1537]. Больше не будет отчужденности в отношениях с братом, он перестанет ссориться со своей женой Кити, исчезнут разногласия с кучером Иваном и другими слугами. Но уже через несколько минут все эти мечты разбиваются.

Обретение смысла не изменяет ни одного факта жизни. Оно лишь меняет восприятие мира в целом. «Коротко говоря, в итоге мир стал бы совершенно иным. Он должен был бы, так сказать, поблекнуть и увянуть. Мир счастливого человека отличается от мира человека несчастного»[1538]. В конце романа Левин осознает эту истину. «Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, – говорит он себе. – А вера – не вера – я не знаю, что это такое, – но чувство это так же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе». Роман завершается словами:

«Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить … так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей … так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»[1539]

Страдание

Слова Левина об обретении опыта «через страдания» отражают главную идею русской литературы: смысл жизни может быть открыт лишь тем, кто страдает. Счастливые могут спать, а несчастные должны размышлять. «Страдание обнажает суть вещей, – писала Евгения Гинзбург. – Оно – плата за более глубокий, более близкий к истине взгляд на жизнь»[1540]. Порой страдания помогают нам постичь высший смысл, и, как утверждал Солженицын, «на пренебрежении высшими смыслами … – ничего достойного не создать»[1541].

Светлана Алексиевич отмечала, что лучший способ понять жизнь заключается в том, чтобы «вслушиваться в боль… Боль как доказательство прошлой жизни. … Думаю о страдании как высшей форме информации, имеющей прямую связь с тайной. С таинством жизни. Вся русская литература об этом. О страдании она писала больше, чем о любви»[1542]. Россию привычно отождествляли со «страждущим рабом» из Книги пророка Исаии 53. В своей речи во время церемонии вручения Нобелевской премии Алексиевич наделила русских мыслителей непревзойденной прозорливостью в описании страданий русского народа. «Наш главный капитал – страдание, – объясняла она. – Не нефть, не газ – страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем. … Великие книги валяются под ногами»[1543].

«Душа твоя, сухая прежде, от страдания сочает», – описывал Солженицын свою трансформацию в «Восхождении», ключевой главе «Архипелага ГУЛАГ». Вместо того чтобы думать о несправедливом заточении, вы задаете вопрос о вине «перед совестью своею … но если перебрать жизнь и вдуматься глубоко», вам всегда удастся отыскать вину, достойную наказания. Вместо того чтобы винить