Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученическою смертью …. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. … И стоит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью?»[1556]

Стоит Пьеру найти философию, удовлетворяющую его жажду смысла, как она рано или поздно обращается в пыль. Поскольку для него нет золотой середины, малейшее отступление от полной уверенности вновь приводит его к «Людовику XVI». Как мы уже знаем, бегство Пьера от бессмысленности завершается, когда он «бросает зрительную трубу», через которую смотрит поверх голов людей, и учится ценить изменчивую жизнь вокруг.

Персонажи некоторых чеховских рассказов переживают «момент Екклесиаста», когда им кажется, что вся деятельность и, следовательно, сама жизнь бессмысленна и представляет собой погоню за ветром. Возможно, самым глубоким из этих философских произведений является повесть «Огни».

Инженер Ананьев, занятый строительством железной дороги, получает удовлетворение от своих усилий. Глядя на уходящие к горизонту огни, он размышляет о проделанной работе. «Мы с вами железную дорогу строим, – говорит он своему помощнику, барону фон Штенбергу, – а после нас, этак лет через сто или двести, добрые люди настроят здесь фабрик, школ и больниц и – закипит машина!» Фон Штенберг возражает, что такой оптимизм неуместен. Огни напоминают ему лагерь древних народов перед сражением. «Когда-то на этом свете жили филистимляне и амаликитяне, вели войны, играли роль, – объясняет он, – а теперь их и след простыл. Так и с нами будет. Теперь мы строим железную дорогу … а пройдут тысячи две лет, и от этой насыпи и от всех этих людей, которые теперь спят после тяжелого труда, не останется и пыли. В сущности, это ужасно!»[1557]

Для рассказчика «слегка насмешливое, задумчивое лицо» фон Штенберга выражает «душевное затишье, мозговую лень… … И на его умном, покойном лице я читал: “Ничего я пока не вижу хорошего ни в определенном деле …. Все это вздор. Был я в Петербурге, теперь сижу здесь в бараке …. Какой из всего этого выйдет толк, я не знаю, да и никто не знает»[1558].

«Всей душой ненавижу эти мысли! – отвечает Ананьев. – Мысли о бесцельности жизни, о ничтожестве и бренности видимого мира, соломоновская “суета сует” составляли и составляют до сих пор высшую и конечную ступень в области человеческого мышления», но только если к ним приходят в результате долгого опыта[1559]. Если же человек начинает с этих мыслей, то они, даже если и высказать их теми же словами, означают нечто совсем другое. Нравственные идеи отличаются от геометрических уравнений, потому что процесс, посредством которого к ним приходят, жизненный опыт, который они отражают, составляют их неотъемлемую часть.

Как мы уже выяснили, реалистическая литература проверяет идеи на прочность, рассматривая их роль в нашей жизни. «От наших мыслей никому ни тепло, ни холодно», – возражает фон Штенберг, но Ананьев утверждает, что он ошибается. «Наше мышление не так невинно, как вы думаете. В практической жизни, в столкновениях с людьми» некоторые идеи приводят к «ужасам и глупостям»[1560]. После этого Ананьев объясняет, как мысли, высказываемые фон Штенбергом, когда-то сбили его с пути.

Во время визита в город, где он вырос, Ананьев погружается в «то самое мышление, о котором мы только что говорили», которое в те дни было в моде. «Мне было тогда не больше 26 лет, но я уж отлично знал, что жизнь бесцельна и не имеет смысла, что все обман и иллюзия … что никто на этом свете ни прав, ни виноват, что все вздор и чепуха». Ананьев вспоминает, что в этом мышлении было что-то «втягивающее, наркотическое, как табак или морфий. Оно становится привычкой, потребностью. Каждой минутой одиночества и каждым удобным случаем вы пользуетесь для того, чтобы посладострастничать мыслями о бесцельной жизни и загробных потемках»[1561].

Почему же такие мрачные мысли столь притягательны? Во-первых, они демонстрируют превосходство над глупцами, которые все еще во что-то верят. Во-вторых, они снимают с человека моральную ответственность. Будучи отпрыском благородных родителей, Ананьев без зазрения совести платил проституткам и провожал гимназисток оскорбительными взглядами. «Кто знает, что жизнь бесцельна и смерть неизбежна, тот очень равнодушен к борьбе с природой и к понятию о грехе: борись или не борись – все равно умрешь и сгниешь». Более того, эта философия, «отрицая смысл жизни, тем самым отрицает и смысл каждой отдельной личности. Понятно, что если я отрицаю личность какой-нибудь Натальи Степановны, то для меня решительно все равно, оскорблена она или нет»[1562].

Охваченный такими мыслями, Ананьев столкнулся с Кисочкой, которую знал со школы. Теперь эта задумчивая девушка, будучи замужем за пошляком, находится в поисках чего-то возвышенного, и потому Ананьеву не составляет труда ее соблазнить. Слушая ее, другой мужчина мог бы пережить романтическое чувство, но Ананьев лишь думал: «Все это внушительно, но придет время, когда и от этого здания, и от Кисочки с ее горем, и от меня с моими мыслями не останется и пыли… Все вздор и суета»[1563].

Для Ананьева эта связь была заурядным любовным романом, но для Кисочки она стала настоящим жизненным переворотом. Когда, несмотря на все клятвы, он на следующий день покинул ее, его охватило неожиданное чувство вины. «Я осознавал, что мною совершено зло, равносильное убийству. Меня мучила совесть, – вспоминает он. – Чтобы заглушить это невыносимое чувство, я уверял себя, что все вздор и суета, что я и Кисочка умрем и сгнием, что ее горе ничто в сравнении со смертью, и так далее и так далее… Что, в конце концов, свободной воли нет и что я, стало быть, не виноват»[1564]. Но все эти размышления уже не оказывали желанного воздействия.

Впервые Ананьев не просто высказывал модные суждения, а «мыслил усердно и напряженно». Опыт показывает, что на самом деле он не верил тому, что утверждал. Теперь, размышляя всерьез, он понимает, что все его заимствованные идеи не имеют цены. «Теперь, настрадавшись, я понял, что у меня не было ни убеждений, ни определенного нравственного кодекса, ни сердца, ни рассудка; все умственное и нравственное богатство мое состояло из специальных знаний … чужих мыслей – и только»[1565]. Ананьев размышляет, что если он никого не убил, то не благодаря убеждениям, а благодаря привычке. Он понимает, что огромное множество людей его поколения ошибочно принимали это псевдомышление за истинную мысль.

Фон Штенберг сердито отвечает, что это его не убедило. На что Ананьев возражает: