Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

других, вы обращаетесь к себе, и это единственный способ стать лучше. Самое важное в жизни – не что-то внешнее, а «развитие души». Тогда вы сможете понять истину всех религий, которые «борются со злом в человеке (в каждом человеке)»[1544].

«Прав был Лев Толстой, когда мечтал о посадке в тюрьму», – заключает Солженицын. Мы уже приводили часть этой удивительной цитаты: «Все писатели, писавшие о тюрьме, но сами не сидевшие там, считали своим долгом выражать сочувствие к узникам, а тюрьму проклинать. Я – достаточно там посидел, я душу там взрастил и говорю непреклонно: Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!»[1545]

Страдание способно возвышать душу, однако оно может (и зачастую так и происходит) оказывать противоположное воздействие. Автор романа «Братья Карамазовы» исследует оба вида страдания. В эпиграфе к роману говорится, что страдание может быть плодотворным. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»[1546]. В финале романа этот же эпиграф обещает, что новый человек, рождение которого ощущает в своей душе Дмитрий, восторжествует над старым.

Но в романе также показывается, как страдание может исказить личность. Пережитое капитаном Снегиревым унижение приводит к приступам разрушительного самоутверждения. Название книги 4 («Надрывы) обозначает удовольствие, которое люди получают, когда начинают бередить свои душевные раны. Катерина Ивановна даже подстраивает все так, чтобы ее жених Дмитрий ей изменил, ведь тогда она сможет играть нравственно превосходящую роль жертвы. Смердяков демонстрирует, как жертвы, причиняя страдания другим, чувствуют себя отмщенными. Мы уже отметили, что зачастую именно жертвы становятся самыми страшными палачами, поскольку чувствуют себя вправе мстить и знают, что способно причинять наибольшие страдания. Старец Зосима говорит Федору Павловичу Карамазову, что бывает «приятно обидеться», и тот отвечает, что это прекрасное чувство[1547].

Арестованная в 1937 году Евгения Гинзбург объясняла, что «мечтала очиститься страданием. Теперь, в сорок девятом, я уже знала, что страдание очищает только в определенной дозе. Когда оно затягивается на десятилетия … оно уже не очищает. Оно просто превращает в деревяшку». «Я ожесточилась, – признается она. – Эгоизм страдания, наверно, еще более всеобъемлющ, чем себялюбие счастливых»[1548]. В романе «Все течет…» Гроссман отмечает, что те люди, которые сдавали других в НКВД, демонстрировали психологию жертвы, которая могла оправдать любое злодеяние. «В глазах его … постоянно напряженное, обиженное и раздраженное выражение. Всегда ему кто-то наступил на ногу, и ему неизменно нужно с кем-то посчитаться. Страсть государства к разоблачению врагов народа благодатна для него»[1549]. Иван Карамазов замечает, что революцию устроят смердяковы.

Разрушение ложных идеалов

Советский опыт обострил вопрос о смысле жизни, как и другие насущные вопросы. В пыточных камерах Лубянки представление о том, что смысл жизни заключается в личном счастье, казалось абсурдным. Надежда Мандельштам вспоминает, как ее муж Осип однажды спросил: «Почему ты вбила себе в голову, что должна быть счастливой?»[1550]

В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын пишет, что в экстремальных условиях сохраняли присутствие духа те, «у кого есть устоявшееся ядро, а не та жалкая идеология “человек создан для счастья”, выбиваемая первым ударом нарядчикова дрына»[1551].

Солженицын, находившийся в изгнании, шокировал жителей Запада. В нескольких своих речах он применял откровения, почерпнутые им из русской литературы и советского тоталитаризма, к западной жизни. В своей гарвардской речи он заявлял: «Когда создавались современные западные государства, то провозглашался принцип: … человек живет на земле … для того, чтобы стремиться к счастью (смотри, например, американскую декларацию независимости)». С ростом технического прогресса и благосостояния каждый гражданин «получил такое количество и качество физических благ, которые по теории должны были бы обеспечить его счастье в … сниженном понимании». Однако итогом стало не счастье, в сниженном или ином понимании, а «расслабление человеческих характеров», угрожающее выживанию Запада. Одного оружия недостаточно. «Для обороны нужна и готовность умереть, а ее мало в обществе, воспитанном на культе земного благополучия»[1552]. Если не существует иного идеала, кроме личного счастья, никто не станет жертвовать собой ради своей страны, цивилизации или чего-либо другого.

То, что Солженицын называет «гуманистическим сознанием», которое не признает «иных задач выше земного счастья», постепенно привело к культу физического благополучия и накоплению материальных благ, «как если бы человек не имел более высокого смысла жизни». Для американских отцов-основателей счастье было всего лишь одной из целей, но за прошедшие столетия «утеривалось понятие смысла жизни более высокого, чем добиться “счастья” …. Стало стыдно аргументировать к извечным понятиям, стыдно промолвить, что зло гнездится в сердце каждого человека прежде, чем в политической системе»[1553].

Духовное ослабление Запада должно вынудить людей задаться вопросом: «Действительно ли превыше всего человек и нет над ним высшего духа?» Разве не существует других ценностей и «вечных представлений» за пределами материальной жизни? «Спросим себя: не ложны ли идеалы нашего века? – завершает он свою темплтоновскую лекцию. Мы должны взглянуть на свое существование иначе, осознать, что «наша жизнь – не в поиске материального успеха, а в поиске достойного духовного роста. … Одни материальные законы – не объясняют нашу жизнь и не открывают ей пути». Значительные усилия, цели, не ограниченные достижением личного удовольствия и не навязанные извне, – все это определяется признанием существования чего-то более высокого, чем мы сами. Чтобы жизнь наполнилась смыслом, она должна стать «несением постоянного и трудного долга, так что весь жизненный путь становится опытом главным образом нравственного возвышения»[1554].

Екклесиаст

Герои произведений русской литературы нередко колеблются между бескомпромиссным идеализмом и абсолютным релятивизмом без каких-либо иных вариантов. Что касается великих писателей-реалистов, то для них ни одна из этих крайностей не позволяет жить по-настоящему осмысленной жизнью. Мы живем в мире добра и зла и никогда не обретем совершенного знания.

В начале «Войны и мира» Пьер предстает в состоянии абсолютного патологического нигилизма, который не дает ему возможность действовать. Он не может сдержать данное обещание, потому что, как он говорит себе сам, «все эти честные слова – такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет, или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного»[1555]. После измены жены и дуэли с Долоховым Пьер размышляет:

«Я виноват и должен нести… Что? Позор имени, несчастие жизни? Э, все вздор … – и позор имени, и честь – все условно, все независимо от меня.

Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник … и они