Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

познать при помощи естествознания или свести к социальным причинам. Это не то, что просто случается с человеком, а то, что он сам должен выбрать и к чему должен стремиться. Обретение смысла зависит от человеческой свободы и подразумевает ее наличие.

Рассказчик в истории Шаламова «Первый зуб» описывает ужасающие условия, в которых его и других заключенных перевозили в Сибирь. Во время переклички сектант по какой-то причине отказывается встать, и конвоир наносит ему удар в лицо. Рассказчик вспоминает:

«И вдруг я почувствовал, как сердцу стало обжигающе горячо. Я понял, что все, вся моя жизнь решится сейчас. И если я не сделаю чего, а чего именно, я не знаю и сам, то, значит, я зря приехал с этим этапом, зря прожил свои двадцать лет.

Обжигающий стыд за собственную трусость отхлынул с моих щек – я почувствовал, как щеки стали холодными, а тело – легким.

Я вышел из строя и срывающимся голосом сказал:

– Не смейте бить человека»[1575].

Разумеется, это вмешательство ничего не меняет. В тот же вечер главного героя наказывают, заставив его стоять голым в снегу, а потом бьют по лицу и выбивают ему зуб. Но последствия не имеют значения: самое главное заключается в том, что он поступил правильно.

В рассказе Шаламова, где описывается смерть Осипа Мандельштама, поэт понимает, что совершенно неважно, что его стихи никогда не будут опубликованы.

Они существуют вечно. «Поэт понял, что сочиняет сейчас настоящие стихи, – перефразирует его мысли автор. – А что в том, что они не записаны? Записать, напечатать – все это суета сует. Все, что рождается небескорыстно, – это не самое лучшее. Самое лучшее то, что не записано, что … растаяло без следа»[1576].

Далее говорится о том, как после смерти поэта другие заключенные продолжали поднимать его руку во время раздачи хлеба, чтобы немного дольше получать его дневной паек. Рассказ завершается словами: «Стало быть, он умер раньше даты своей смерти – немаловажная деталь для будущих его биографов»[1577]. Но то, что важно для биографов, не является по-настоящему значительным, а самое значительное – это сфера, где царит поэзия вместе со Словом.

Жизнь вне судьбы

В романе Гроссмана «Жизнь и судьба» описываются последние мгновения жизни еврейки Софьи Левинтон в нацистской газовой камере. Она думает о своих воспоминаниях, которыми никогда больше не поделится. В этом-то и все дело, размышляет она, вы никогда в полной мере не сможете раскрыть «тайну души, и душа, даже если она страстно этого хочет, не может выдать своей тайны … чудо отдельного, особого человека», чей сознательный и бессознательный опыт на протяжении всей жизни слился «в немом и тайном одиноком чувстве одной своей жизни»[1578].

У Софьи никогда не было семьи, и она ощущает, что что-то упустила, но на пороге смерти обретает смысл. На пути в газовую камеру она утешает еврейского мальчика и продолжает обнимать его, пока он умирает. Этот добросердечный поступок определяет ее жизнь. «“Я стала матерью”, – подумала она. Это была ее последняя мысль»[1579].

Гроссман отмечает, что такой момент не может сделать осмысленной жизнь любого человека. Все потому, что каждая душа уникальна и по-своему воспринимает шум океана, аромат цветов и грусть осени. «В ее неповторимости, в ее единственности душа отдельной жизни – свобода». «Свобода и смысл» зависят от существования человека как «мира, никогда никем не повторимого в бесконечности времени»[1580]. Этот смысл не передать словами, и лишь автор романа может описать процесс его обретения.

Чепыжин, наставник Штрума в романе «Жизнь и судьба», объясняет, почему пожертвовал своей карьерой, отказавшись от безнравственных исследований. Штрум подумывает о том, чтобы принять такое же решение, которое лишит его лаборатории и возможности заниматься любимым делом. «Горько, но я рад за вас, – говорит ему Чепыжин, – честность не сотрется»[1581]. Подобно поэзии Мандельштама, честность оставляет свой след и делает жизнь осмысленной, даже если не оказывает видимого воздействия.

В конце «Жизни и судьбы» матриарх семьи Александра Владимировна, героиня романа и его приквела «За правое дело», размышляет о своей жизни. Все близкие ей люди страдали. Теперь она старуха, «живет, и все ждет хорошего, и верит … и полна тревоги за жизнь живущих, и не отличает от них тех, что умерли … и спрашивает себя, почему смутно будущее любимых ею людей, почему столько ошибок в их жизни»[1582]. В глубине души она осознает смысл своей жизни, хотя и не может выразить его словами. Она также знает, что наполняет смыслом жизнь ее близких.

Понимая, что «в страшное время человек уж не кузнец своего счастья, и мировой судьбе дано право миловать и казнить» или «обращать в лагерную пыль», она также понимает, что ни государство, ни какая-либо другая внешняя сила не может затронуть все самое человеческое в тех, кого она любит. «Ждет ли их слава за труд или одиночество, отчаяние и нужда, лагерь и казнь, они проживут людьми и умрут людьми, а те, что погибли, сумели умереть людьми, – и в том их вечная горькая людская победа над всем величественным и нечеловеческим, что было и будет в мире»[1583].

Жизнь определяется судьбой, но выбор смысла остается за нами.

Заключение. В мировой симпозиум

Жизнь – это вечный диалог, всемирный симпозиум, который никогда не заканчивается. В записях Бахтина мы найдем его главное убеждение:

«Диалогическая природа человеческого сознания. Диалогическая природа самой человеческой жизни. Единственно адекватной формой словесного выражения подлинной человеческой жизни является незавершимый диалог. Жизнь по природе своей диалогична. Жить – значит участвовать в диалоге: вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться и т. п. В этом диалоге человек участвует весь и всею жизнью: глазами, губами, руками, душой, духом, всем телом, поступками. Он вкладывает всего себя в слово, и это слово входит в живую ткань человеческой жизни, в мировой симпозиум»[1584].

Литература, особенно реалистические романы и близкородственные жанры, позволяет нам ощутить дух симпозиума. Мы представляем мир как множество людей, ведущих между собой беседу. Если бы только мы могли сохранить как можно больше! «Когда я иду по улице и ко мне прорываются какие-то слова, фразы, восклицания, – объясняла в своей нобелевской речи Алексиевич, – всегда думаю: сколько же романов бесследно исчезают во времени. … Есть та часть человеческой жизни – разговорная, которую нам не удается отвоевать для литературы»[1585]. Если жизнь по сути диалогична, существует ли более достойная задача?

Один диалог по значению превосходит все остальные: диалог о самом диалоге. Правила беседы