Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

большого муравейника, чтобы понаблюдать за их коммунистическим трудом. … Не у Маркса и не у прочих невежественных идеологов, а у муравьев следовало бы поучиться социалистам и коммунистам. Если бы им удалось превратить род человеческий в муравьев … какое замечательное коммунистическое общество они бы построили! Но до тех пор, пока люди любят свободу и независимость … коммунистические проекты обречены на неудачу». Успех большевиков, утверждал он, зависел от «стадного инстинкта»[1614].

Смех

«Написать историю смеха было бы чрезвычайно интересно», – отметил как-то Герцен[1615]. Бахтин приводит это замечание в своей книге о Рабле, одна из глав которой посвящена истории этого явления.

В смехе, в особенности смехе над собой, Бахтин обнаружил диалогический дух. Тот, кто смеется, поднимается над миром и потому полагает себя не менее ограниченным и, соответственно, не менее комичным, чем все остальные[1616].

Смех не просто физический рефлекс, объяснял Бахтин, «он имеет глубокое миросозерцательное значение, это одна из существеннейших форм правды о мире в целом … видящая мир по-иному, но не менее (если не более) существенно, чем серьезность»[1617]. Писатели-утописты, напротив, чрезвычайно серьезны. Обладая знанием одной-единственной истины, способной избавить мир от страданий, в веселье они не видят ничего иного, кроме поверхностности. Юмор кажется им неуместным, неподобающим, даже неприличным, и потому Сократ в «Государстве» предлагает переписать поэмы Гомера, чтобы их герои «удерживались от излишнего смеха»[1618]. В том случае, если утопическая литература все же допускает наличие юмора, он придает описываемому идеалу иронический оттенок[1619].

В Советском Союзе шутки могли быть смертельно опасны. «В 38 году О. М. даже придумал машинку для предотвращения шуток, ибо шутки вещь опасная, – вспоминала Надежда Мандельштам. – Он беззвучно шевелил губами … и жестами показывал, что машинка уже находится в горле. Но изобретение оказалось никуда не годным, и шутить он не прекращал»[1620].

Смех ослабляет идеологии. Утверждения о непогрешимости идей препятствуют «выходу за их пределы». Поскольку зачастую смех возникает спонтанно, юморист может заставить целую аудиторию уверенных в своей правоте людей невольно предать идеологию, которую они защищают. Не успеют они опомниться, как станут смотреть на свои убеждения менее серьезно. Но уже совсем скоро они могут начать яростно отрицать, что то, над чем они только что смеялись, является хоть немного смешным.

Бахтин цитирует слова Герцена о том, что «смех Вольтера разрушил больше плача Руссо». Для Бахтина Рабле больше других писателей являлся выразителем духа смеха. «Никакой догматизм, никакая авторитарность, никакая односторонняя серьезность не могут ужиться с раблезианскими образами, враждебными всякой законченности и устойчивости … всякой готовности и решенности в области мысли и мировоззрения», – писал он[1621]. Игра развенчивает убежденность, а юмор побуждает к бесстрашным экспериментам. Вместе они приближают к нам то, что находилось на благоговейном расстоянии, и мы можем разглядеть его недостатки и притворство. «Смех обладает замечательной силой приближать предмет, – отмечал Бахтин, – он вводит предмет в зону грубого контакта, где его можно фамильярно ощупывать со всех сторон, переворачивать, выворачивать наизнанку, заглядывать снизу и сверху, разбивать его внешнюю оболочку, заглядывать в нутро, сомневаться, разлагать, расчленять, обнажать и разоблачать, свободно исследовать, экспериментировать»[1622]. Когда возникает смех, то, что прежде считалось несомненным, начинает подвергаться сомнениям.

Истина романов

Когда я иду по улице и ко мне прорываются какие-то слова, фразы, восклицания, всегда думаю: сколько же романов бесследно исчезают во времени. … Есть та часть человеческой жизни – разговорная, которую нам не удается отвоевать для литературы.

Светлана Алексиевич, речь на церемонии вручения Нобелевской премии

Комические жанры содействуют диалогу, но именно реалистический роман способствует его полному раскрытию. Начиная с Джейн Остин писатели давали читателям возможность следить за мыслями и чувствами героев изнутри, что позволяло им отождествляться с непохожими на них людьми[1623]. У нас появлялась возможность проникнуть в разум и сердце представителя иной народности, эпохи, пола, профессии, социального класса, воспитания и культурных представлений. Не обязательно быть русским, аристократом, женщиной или приверженцем ценностей XIX столетия, чтобы отождествиться с Анной Карениной и содрогнуться от сделанного ею разрушительного выбора. Вопреки всем социальным категориям, отличающим нас от нее, в ее недостатках мы узнаем свои дурные душевные привычки.

Мы узнаем их и в других персонажах. Читатели «Мидлмарча» и «Анны Карениной» по очереди перемещаются в сознание разных людей, и потому, когда люди, обладающие различными убеждениями, спорят, читатели как бы изнутри понимают, почему каждый из них реагирует тем или иным образом. Так читатели могут понять даже недопонимание.

В романах также раскрывается потенциальный конфликт убеждений, которые в реальной жизни еще не столкнулись друг с другом. Мы слушаем диалоги, которые могут произойти когда-нибудь в будущем. Когда это случится, автор покажется нам пророком, как в случае с Достоевским.

Переключаясь между разными персонажами, читатели учатся сочувствовать и смотреть на свои взгляды со стороны. Постепенно сознание становится «лисьим» и «галилеевым». Истории, в которых изображается реакция других людей на истории, показывают, каким образом происходит это изменение сознания[1624].

В отличие от утопий и жизнеописаний святых, авторы реалистических романов не утверждают, что обладают абсолютной истиной. Реалистический роман оперирует категориями невежества, поселяется в неуверенности и обитает в царстве разных мнений. Автор никогда не утверждает, что ему все известно о том или ином человеке. Свои взгляды он преподносит как небесспорные. Они проистекают не из божественного откровения, математического доказательства или научной демонстрации, а из опыта. Они не являются окончательными и предлагают не бесспорное знание, а неформализованную мудрость. Будучи открытыми для обсуждения, они приглашают к диалогу.

Реалистические романы представляют различные мнения не как безличные утверждения, а как эмоционально окрашенные мысли, рождающиеся в сознании определенных людей. Они предлагают нам не объективный взгляд из ниоткуда, а ту или иную конкретную точку зрения. Как объясняет Ананьев в чеховском рассказе «Огни», «те же» убеждения меняются, когда являются продуктом иного опыта. Авторы романов и рассказов раскрывают субъективные основы каждого претендующего на объективность утверждения. Любая провозглашенная истина в устах каждого отдельного человека приобретает свою психологическую окраску и социальный опыт.

В диалоге может участвовать только личный голос. Абстрактные взгляды не обладают потенциалом удивлять и при столкновении друг с другом взаимодействуют механически. Как отмечал Бахтин, это различие между «диалектикой» Гегеля или Маркса с одной стороны и настоящим диалогом – с другой: «В диалоге снимаются голоса … снимаются интонации (эмоционально-личностные), из живых слов и реплик вылущиваются абстрактные понятия и суждения, все втискивается в одно абстрактное понятие – и так получается диалектика». Диалог нельзя свести к «механическому контакту “оппозиций”». Он предполагает существование «мира