Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

и запутанного узора морального мира, найдя начало одной его нити, ибо узор этот образован из нескольких переплетающихся и взаимно перекрещивающихся нитей … независимых друг от друга основных принципов»[1596].

Здесь можно вспомнить, как в конце «Войны и мира» Пьер признает «возможность каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по-своему …. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях»[1597]. С учетом различий между людьми и множественности мнений мудрость состоит в том, чтобы научиться видеть мир с точки зрения другого человека. Посредством интеллектуальной и эмоциональной эмпатии мы сможем привести разрозненные позиции к открытому диалогу. В этом случае мы сумеем обогатить самих себя и весь мир.

Пение хором

«Ежи» зачастую побеждают «лис», потому что обещают больше. Удавалось ли кому-либо создать течение или обрести значительное количество последователей, ограничивая свои утверждения доказательством?[1598] Тот, кто уверен, что знает истину, зачастую считает скептиков трусами, а открытый диалог полагает бессмысленным. Поскольку в отношении законов Ньютона не может быть «честных разногласий», только буржуазные вредители, как называл своих противников Ленин, выигрывают от свободного диалога о науке марксизма. Для «ежей» диалог не может привести к дальнейшим открытиям, потому что им больше нечего открывать.

Для уверенных в истине открытость диалога способна сбить участников с пути. Сталкиваясь с кем-то, кто с ним не соглашался, Ленин, как мы уже отмечали, использовал диалог не как средство открытия или переговоров, а как возможность «налепить бубновый туз» своим противникам. Вера Фигнер также полагала, что, если ни один способ убеждения не сработал, необходимо прибегнуть к динамиту.

Иногда человек с «истиной в кармане», как называл Ленина лидер социалистов Виктор Чернов, встречает благодарного слушателя[1599]. Тогда диалог состоит из утверждений учителя и согласных ответов ученика. Не считая начальной беседы с Фрасимахом, «Государство» Платона в основном состоит из объяснений Сократом своих идей и согласных реплик Главкона: «безусловно», «я согласен», «да», «верно», «именно так»[1600]. Такие недиалогичные диалоги характерны для всех литературных утопий, поскольку в них предполагается, что истина уже известна и ее надо лишь воплотить в жизнь. Они встречаются в таких сочинениях, как «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса, «Через сто лет» Эдварда Беллами и многочисленных менее влиятельных работах[1601]. В «Что делать?» Чернышевского Марья Алексевна подслушивает разговор Веры Павловны и Лопухова:

«– …Надобно так смотреть на жизнь? – с этих слов начала слышать Марья Алексевна.

– Да, Вера Павловна, так надобно.

– Стало быть, правду говорят холодные практические люди, что человеком управляет только расчет выгоды?

– Они говорят правду. …

– Положим, вы правы, – да, вы правы. Все поступки, которые я могу разобрать, объясняются выгодою. Но ведь эта теория холодна.

– Теория должна быть сама по себе холодна. Ум должен судить о вещах холодно»[1602].

Подобные диалоги вполне можно считать лекциями, и Солженицын в своем романе «В круге первом» приводит такую лекцию по диалектическому материализму, в которой лектор как абсолютную истину провозглашает тот факт, что «абсолютных истин нет». Слушая, как лектор утверждает, что «материя неуничтожима, это бесспорно!», и вспоминая теорию Эйнштейна о превращении материи в энергию, физик недоумевает, как лектор объяснил бы исчезновение «в секунду четырех миллионов тонн солнечного вещества», однако не осмеливается задать этот вопрос вслух[1603]. Уверенность препятствует диалогу.

Однако над этой мнимой уверенностью можно посмеяться, и в советской реальности именно такие шутки высмеивали то, что нельзя было оспорить[1604]. «Мастер и Маргарита» начинается с того, что Воланд высмеивает самодовольный атеизм Берлиоза. Мишенью для шуток помощника и «переводчика» Воланда, «бывшего хормейстера» Коровьева, является советский проект превращения каждого «я» в частицу «мы». Под его воздействием один из чиновников в прямом смысле превращается в пустой костюм. А группа служащих, которых постоянно заставляют принимать участие в разных кружках, никак не могут прекратить петь хором. «И вдруг как-то сами собой запели второй куплет …. Двинулись по своим местам, но не успели сесть, как, против своего желания, запели»[1605].

Петь хором намного проще, чем думать самостоятельно! «Корнем будущего зла была утрата веры в цену собственного мнения, – объясняет Лара в романе «Доктор Живаго». – Вообразили, что время, когда следовали внушениям нравственного чутья, миновало, что теперь надо петь с общего голоса и жить чужими, всем навязанными представлениями»[1606]. Солженицын описывал момент, когда он понял, что его атеизм представлял не искреннее убеждение, а «нечто, навязанное извне»[1607]. Евгения Гинзбург также вспоминала, как впервые подумала: «Впервые в жизни передо мной встала задача самостоятельного анализа обстановки и выбора линии поведения»[1608].

Достоевский призывал читателей не надевать «мундир» «убеждений других людей». Мы замечаем неискренность Стивы Облонского, когда Толстой объясняет, что его взгляды всегда совпадали с взглядами людей его круга и менял он их лишь тогда, когда это делали другие – «или, лучше сказать … они сами в нем незаметно изменялись»[1609].

Подлинный диалог невозможен, если собеседники стирают свои уникальные свойства. Прежде чем начнется диалог, должны существовать индивидуальные точки зрения. Достоевский, Солженицын и Гроссман описывают состояния особой «невидимой силы» (по Гроссману) и «колдовства» (по Солженицыну), которые вынуждают людей соглашаться с другими. «Только люди, не испытавшие на себе подобную силу, способны удивляться тем, кто покоряется», – отмечал Гроссман[1610]. Воротынцев из романа Солженицына также испытывает воздействие этой силы и задает себе вопрос: «Отчего всегда гнет человека подделаться под общий тон? … [Он] даже и лицом не реша[лся] выразить, насколько он все-таки несогласен». И хотя Воротынцев возражал против мнения большинства присутствовавших на кадетском собрании, он «солгал, скривил, отступил. … Здесь боязно: реакционно»[1611]. «Мужество на войне и мужество мысли – это два разных мужества, – отмечала Алексиевич. – А я думала, что это одно и то же»[1612].

«Выровнять ход истории, уничтожить ухабы на ее пути, чтобы … все текло гладко и планомерно, – вот чего мы хотели», – так объясняла Надежда Мандельштам стремление заменить диалог монологом. Они ждали от «мудрецов» «точных рецептов», в которых не было места возражениям или сомнениям. Как и предвидел Великий инквизитор Достоевского, уверенность в целях и средствах сама по себе являлась целью. «Слепцы, мы сами боролись за единомыслие, потому что в каждом разногласии, каждом особом мнении нам снова чудились анархия и неодолимый хаос. И мы сами помогали – молчанием или одобрением» режиму обретать безжалостную силу[1613].

Достоевский сравнивал идеал полного согласия с муравейником, а социолог Питирим Сорокин, скрывавшийся от большевиков в лесу, как-то раз «остановился и присел около