Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«Да разве я претендую на это? … Убедить вас невозможно! Дойти до убеждения вы можете только путем личного опыта и страданий!..» Фон Штенберг насмехается над «удивительной логикой» Ананьева, заключающейся в том, что степень истинности идеи зависит от того, убелен ли ее приверженец сединой. «Уж коли эти мысли – яд, так яд для всех одинаково», – утверждает он. И вновь Ананьев объясняет, что одни и те же слова могут отражать разный опыт. Пессимизм стариков «является к ним не извне, не случайно, а из глубины собственного мозга, и уж после того как они … настрадаются, наделают тьму ошибок, одним словом, когда пройдут всю лестницу от низу до верху». Их пессимизм не подпитывает эго и не оправдывает безнравственное поведение, а «имеет христианскую подкладку, потому что вытекает из любви к человеку», а не из любви к себе. «Вы презираете жизнь за то, что ее смысл и цель скрыты именно от вас, и боитесь вы только своей собственной смерти», объясняет Ананьев, а «настоящий же мыслитель страдает, что истина скрыта от всех, и боится за всех людей»[1566].

Когда фон Штенберг ложится спать, Ананьев обращается к рассказчику: «Барону эти огни напоминают амалекитян, а мне кажется, что они похожи на человеческие мысли… Знаете, мысли каждого отдельного человека тоже вот таким образом разбросаны в беспорядке, тянутся куда-то к цели по одной линии, среди потемок, и, ничего не осветив … исчезают где-то – далеко за старостью»[1567]. Если постичь смысл можно лишь на опыте, а жизнь слишком коротка, чтобы этот опыт мог быть богатым, значит, мудрость состоит в признании того, как мало мы знаем. Фон Штенберг заблуждается не только в своих убеждениях и не только в том, каким образом он к ним пришел, но и в своей чрезмерной уверенности, с которой он придерживается этих убеждений. Самые мудрые чеховские персонажи приходят не к окончательному ответу, а к более глубокому пониманию вопроса.

Непрерывная цепь

Отчаяние и наполненность смыслом – две крайности человеческого опыта. В чеховском рассказе «Студент» читатели могут проследить за тем, как главный герой переходит от одной к другой. Будучи шедевром лаконичности, этот рассказ справедливо завоевал репутацию величайшего рассказа мировой литературы.

Когда студент семинарии Иван Великопольский возвращается домой к Страстной пятнице, хорошая погода внезапно портится. «Некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, все смолкло». Голодному юноше кажется, что холод «нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо»[1568].

Вселенная кажется совершенно равнодушной к человеческой жизни. Поеживаясь от холода, Иван думает:

«Точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой»[1569].

Иван подходит к огородам, принадлежавшим двум вдовам – матери и дочери. Мать Василиса, «женщина бывалая, служившая когда-то у господ … выражалась деликатно», в то время как ее глуповатая дочь Лукерья, «забитая мужем», хранила молчание. Поскольку на дворе Страстная пятница, Иван вспоминает, что апостол Петр тоже грелся у костра, значит, тогда было так же холодно. Он рассказывает, как Иисус сказал Петру, что, прежде чем прокричит петух, тот трижды отречется от него, как Иуда выдал Иисуса его мучителям и как после того, как Иисуса схватили, испуганный Петр трижды подтвердил, что не знает его. Вспомнив предсказание Иисуса, Петр, искренне любивший его, «пошел со двора и горько-горько заплакал», как гласит Евангелие. «Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания», – объясняет Иван[1570].

Женщины не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Василиса заплакала, закрыв рукой лицо, а выражение лица Лукерьи «стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль»[1571]. Очевидно, эта история глубоко отозвалась в их душе. Мы задаемся вопросом: предали ли и их тоже? Или же они, как и Петр, предали того, кого любили? Чехов тактично об этом умалчивает.

Иван уходит на холодный ветер. По-видимому, зима вернулась, предав обещание весны, и кажется невероятным, что уже послезавтра будет Пасха. Иван размышляет о том, как вдовы восприняли его рассказ. Совершенно очевидно, что случившееся 19 веков назад «имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям». Василиса плакала не из-за того, что Иван искусный рассказчик, а потому, что «Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра»[1572].

Радость шевельнулась в душе Ивана, и он почувствовал, что мир стал совершенно другим. Вместо безнадежного равнодушия он испытал ощущение глубокой связи с людьми прошлого и настоящего.

«Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой. … Он думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле»[1573].

Чехов показал нам два противоположных состояния человеческой души. Рассказ заканчивается – почти – ощущением осмысленности всей жизни. «Чувство молодости, здоровья, силы, – ему было только 22 года, – и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла»[1574]. «Ему было только 22 года»: охватившее Ивана чувство может быть устойчивым осознанием тайн жизни или же может проистекать из юношеского здоровья и неопытности. И то же самое можно сказать об отчаянии, которое он испытывает вначале. И опять Чехов не дает ответа на главные вопросы и лишь помогает нам глубже понять их.

Неопубликованная поэзия

Вопреки большевистской этике смысл невозможно свести к эффективности. Допросы с пытками, голодание, труд при 70 градусах ниже нуля, нацистские лагеря смерти: все эти ужасы уничтожают жизнь и являются воплощением зла, но не перечеркивают существование смысла. Величайшие советские писатели, Шаламов и Гроссман, не в меньшей степени, чем Солженицын, полагали, что смысл, как и добро, находится в сфере объективного, за пределами цепи причин и следствий. Левин обнаруживает, что его нельзя