Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Должна ли беседа быть похожа на изложение в форме вопросов и ответов или на незавершенный обмен мнениями, являющийся неожиданностью для участников? Или это просто передача известных истин от учителя ученику? А может быть, собеседники в процессе разговора совершают открытия? Настоящий диалог – нечто большее, чем простой обмен репликами. Он отражает то, что Бахтин называл «событийностью»: размышляя над другим мнением, собеседники делают новые открытия. Вместо того чтобы опровергать друг друга, они используют диалог как возможность расширить свой опыт[1586].

В «Анне Карениной» Левин беседует с «патриархальным помещиком», взгляды которого он не разделяет. Хозяин дома Свияжский сразу же отмахивается от его рассуждений, но Левин внимательно слушает. Воссоздавая опыт, который способствовал появлению таких взглядов, он узнает нечто важное: «Помещик, очевидно, говорил свою собственную мысль, что так редко бывает, и мысль, к которой он приведен был не желанием занять чем-нибудь праздный ум, а мысль, которая выросла из условий его жизни, которую он высидел в своем деревенском уединении и со всех сторон обдумал»[1587]. Опыт любого человека ограничен, и потому взгляды людей всегда предвзяты и не завершены во всех смыслах этого слова. Можно косвенно расширить свой опыт, если понять, какие обстоятельства способствовали появлению иного мнения, если только оно обусловлено именно опытом, а не потребностью в умственных упражнениях или желанием думать, как все остальные.

Настоящий диалог порождает изменения. Собеседники смотрят на вещи по-разному. Для этого необходима готовность отбросить на время свои убеждения и попытаться увидеть мир глазами другого человека. Что сделало эти взгляды столь убедительными? К чему можно безоговорочно применить общее положение, которое человек отстаивает? Как в этом случае могли бы быть применимы мои принципы и как он решит вопрос, подразумеваемый моими общими положениями? Если его взгляды кажутся мне наивными, то какими могут казаться ему мои убеждения? Настоящий диалог требует эмпатии, как интеллектуальной, так и эмоциональной[1588].

Никто лучше Чехова не понимал значения эмпатии, и колоссальное воздействие его рассказов в значительной мере обусловлено наличием различных точек зрения, столь тонко наложенных друг на друга, что читатели не замечают, когда одна из них переходит в другую. В своих воспоминаниях Максим Горький писал о способности Чехова страстно отстаивать ту или иную точку зрения, а затем без предупреждения приступать к рассмотрению ее с другой стороны, так что она начинала казаться смешной. В такие моменты:

«Тонкие лучи морщин окружили [его глаза], углубляя его взгляд. Он посмотрел вокруг и пошутил над собой.

– Видите – целую передовую статью из либеральной газеты я вам закатил. Пойдемте – чаю дам за то, что вы такой терпеливый…

Это часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг усмехнется над собой и над речью своей. И в этой мягкой, грустной усмешке чувствовался тонкий скептицизм человека, знающего цену слов, цену мечтаний. И еще в этой усмешке сквозила милая скромность, чуткая деликатность»[1589].

Диалог требует «скромности», чтобы считать свое мнение не единственно верным убеждением, вокруг которого вращаются все остальные, подобно планетам вокруг Земли в системе Птолемея, а лишь одним из множества мнений, как планеты Солнечной системы Коперника или Галилея. С этой «галилеевой» точки зрения, как называет ее Бахтин, можно понять, что твердые убеждения не гарантируют истинности[1590].

В диалогах из сочинения Герцена «С того берега» этот диалогический дух проявляется с особой силой. Достоевский объяснял успех произведения тем, что Герцен был «великолепный рефлектер. Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, насмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени»[1591]. В своих статьях Достоевский сам порой неожиданно переходит к вымышленным диалогам, интуитивно угадывая ироничные ответы оппонентов, после чего, не всегда успешно, пытается им отвечать. Он вспоминал, как однажды выразил Герцену свое восхищение диалогами из произведения «С того берега»:

«– И мне особенно нравится … что ваш оппонент тоже очень умен. Согласитесь, что он вас во многих случаях ставит к стене.

– Да ведь в том-то и вся штука, – засмеялся Герцен. – Я вам расскажу анекдот. Раз … затащил меня к себе Белинский и усадил слушать свою статью … «Разговор между господином А. и господином Б.». … В этой статье господин А., то есть, разумеется, сам Белинский, выставлен очень умным, а господин Б., его оппонент, поплоше. Когда он кончил, то с лихорадочным ожиданием спросил меня:

– Ну что, как ты думаешь?

– Да хорошо-то, хорошо, и видно, что ты очень умен, но только охота тебе была с таким дураком свое время терять.

Белинский бросился на диван, лицом в подушку, и закричал, смеясь что есть мочи:

– Зарезал! Зарезал!»[1592]

Лиса знает многое

«Лиса знает многое, а еж – одно большое», – написал древнегреческий поэт Архилох, и эти слова вдохновили Исайю Берлина. Русский мыслитель, любитель комментировать изречения других русских мыслителей, Берлин отмечал пропасть «между [ежами], кто все и вся соотносит с некой ключевой точкой зрения … единым, универсальным всеобъемлющим первопринципом, и [лисами], кто способен одновременно заниматься многими предметами …и прожива[ю]т жизнь скорее центробежную, нежели центростремительную»[1593]. Данте и Гегель относятся к первому типу мыслителей, а Эразм и Шекспир – ко второму. Чернышевский превзошел (если такое вообще возможно) Гегеля как еж, в то время как Чехов проявлял качества, присущие лисе. Особенно нравились Берлину «лисьи» диалоги Герцена. Какие бы слова мы ни использовали, настоящий диалог приглашает нас в мир новизны, игры, открытия и самопознания.

Берлин описывает момент, когда он понял, что ошибочно полагал, будто «на любой важный вопрос есть только один верный ответ … а все остальное – ошибочно» и что «верные ответы должны совместиться друг с другом, образуя единое целое»[1594]. Наоборот, настоящий плюрализм ценностей должен всегда сохраняться, и «некоторые блага не могут ужиться …. Мы обречены на выбор, и каждый выбор может привести к непоправимым потерям»[1595]. В сборнике «Проблемы идеализма» Семен Франк также отмечал важность плюралистической точки зрения:

«Совокупность переживаемых людьми моральных чувств и признаваемых ими моральных принципов не поддается сведению на единую верховную аксиому, из которой все они вытекали бы, как выводы из логической посылки. Не существует никакого единого морального постулата, исходя из которого можно было бы развить логическую систему нравственности так, чтобы она охватывала все без исключения суждения, подводящие явления под категории “добра” и “зла”. Нельзя распутать сложного