Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

опыте. Пока он сам не столкнулся со смертью, она оставалась для него абстрактным представлением, как и многие другие, не имевшие лично для него большого значения. В самом знаменитом отрывке повести, одном из наиболее поразительных в русской литературе, Толстой описывает, как совсем по-другому ощущается осознание собственной смертности:

«Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии.

В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого.

Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветера: Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня …. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? …

И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, – мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно»[1520].

Охвативший его ужас, который мог так описать лишь Толстой, выражает то, что «он прожил свою жизнь не так, как должно было». Внутренний голос спрашивает, чего он хочет, и Иван Ильич отвечает, что хочет жить, как раньше, «легко и приятно». Но, оглядываясь на свою жизнь, Иван Ильич, к своему ужасу, понимает, что только в детстве все было по-настоящему. Тогда пережитый им опыт касался непосредственно его, и он помнит мельчайшие подробности. Когда ему подавали вареный чернослив, «он вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени». Это Толстой Пруста. Ивану Ильичу приходит в голову, что чем больше он стремился стать уважаемым светским человеком и чем более приятно жил, тем быстрее его жизнь утрачивала смысл «обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти»[1521].

И только полностью осознав, что жил не так, как следовало, Иван Ильич получает возможность сделать что-то правильно и тем искупить свои ошибки. Сочувствие, которое он проявляет к семье и в особенности к перепуганному сыну, смягчает испытываемый им ужас. Спасение происходит незаметно для окружающих, которые лишь слышат, как он кричит от физической боли. Но в этом и состоит суть: осмысленный опыт принадлежит только ему одному.

То, что можно увидеть только своими глазами

Великие русские писатели не раскрывают нам, в чем заключается смысл жизни, а показывают, как выглядит и ощущается это открытие. Дело в этом, что смысл жизни не является уравнением, которое можно решить, подобно биномиальной теореме. Если бы такое уравнение существовало, мы бы его уже знали. Оно было бы первым, чему бы нас учили. В романе «Братья Карамазовы» мадам Хохлакова просит старца Зосиму подтвердить, что существует нечто важное, помимо «грозных явлений природы». «Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно», – отвечает старец Зосима[1522]. Это различие чрезвычайноважно: некоторые вещи невозможно передать с точки зрения третьего лица. Вопреки физикализму и материалистической философии, мир, описанный «из ничего», является неполным[1523].

Опыт от третьего лица не показывает нам смысла, поскольку не затрагивает наше сознание. Смысл невозможно познать при помощи научной демонстрации или математических доказательств. Строго говоря, его невозможно узнать, а можно только почувствовать, и потому нельзя доказать, а можно только убедиться. И убедиться в этом можно, только если вы ведете правильную жизнь. Когда госпожа Хохлакова спрашивает, какая это должна быть жизнь, старец Зосима отвечает: жизнь «деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему своему, тогда уж несомненно уверуете»[1524].

Философ Людвиг Витгенштейн, на которого большое влияние оказали Достоевский и Толстой, читал «Братьев Карамазовых» «так часто, что знал наизусть целые отрывки, особенно поучения старца Зосимы, ставшего для него … идеалом святого, который “смотрит прямо в души других людей”»[1525]. По-видимому, Толстой был ему еще более дорог, поскольку именно он удержал его от самоубийства (его книга[1526] «помогла мне вы жить»)[1527]. Ученик Витгенштейна философ Стивен Тулмин отмечал, что финал его сочинения «Логико-философский трактат» (Tractatus Logico-Philosophicus), которое всегда ставило в тупик аналитических философов, напоминает восьмую часть «Анны Карениной», в которой Левин преодолевает экзистенциальное отчаяние и начинает понимать суть всего происходящего[1528].

Доводы, приводимые в этих двух произведениях, настолько похожи, что каждое из них может быть использовано как толкование к другому. Потрясенный тщетой всей человеческой деятельности перед лицом смерти, Левин вначале ищет смысл в естественной истории, которая приходит на смену его религиозной вере. «Организм, разрушение его, неистребимость материи, закон сохранения силы, развитие – были те слова, которые заменили ему прежнюю веру. Слова эти и связанные с ними понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе, несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он все равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть». Вскоре Левин понимает, что наука, которая помогает увидеть причины и объясняет факты жизни, не в состоянии объяснить такие ненаучные представления, как «добро» и «смысл». «Он был в положении человека, отыскивающего пищу в игрушечных и оружейных лавках»[1529].

«И потому люди преклоняются перед законами природы, почитают их ненарушимыми, поклоняются им, как поклонялись в минувшие столетия Богу и Судьбе, – отмечал Витгенштейн. – Современная система пытается представить так, будто все уже объяснено». Но это не так: «Мы чувствуем, что даже когда найдутся ответы на все возможные философские вопросы, основы жизни останутся полностью непостигнутыми»[1530][1531]. Наконец Левин осознает, что по своей природе добро нельзя свести к причине и следствию. «Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствия – награду, оно тоже не добро. Стало быть,