Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Счастье в антиутопиях

По мнению Достоевского, счастье могло стать проклятием. Когда он подготовил для публикации первые главы романа о своем опыте заключения, «Записки из Мертвого дома», цензор изначально отказался его печатать по совершенно неожиданной причине: описания тюремной жизни, с его точки зрения, были недостаточно ужасными, и, следовательно, не смогли бы стать сдерживающим фактором для преступников! Достоевский предложил напечатать дополнение (оказалось, что в этом нет необходимости), объясняющее, что заключение и отсутствие свободы могут превратить рай в ад. «Попробуйте выстройте дворец», – писал он, наполните его всем, чего можно пожелать, чтобы все ваши прихоти немедленно исполнялись. Вам, может, и не захочется уходить оттуда. Но если кто-то запретит вам уйти, все изменится. Как только пребывание во дворце станет обязательным, «вам в то же мгновение захочется бросить ваш рай. … Мало того! Вся эта роскошь, вся эта нега еще живит ваши страдания. Вам даже обидно станет»[1484].

Достоевский делает вывод: «Счастье не в счастье, а лишь в его достижении»[1485]. Видимо, какая-то часть человеческой натуры полагает, что выбор и усилия являются неотъемлемыми условиями достижения чего-то желаемого. Мы хотим заслужить то, чего хотим, а не просто получить его. Именно этого и не понимают утописты. Пункт назначения включает в себя весь путь. Человек из подполья Достоевского сравнивает человека с игроком в шахматы, который «любит только один процесс достижения цели, а не самую цель», потому что тогда процесс достижения прекращается. «И кто знает … может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели»[1486]. Как заметил Паскаль, «мы предпочитаем охоту поимке»[1487].

В наши дни можно процитировать идею Роберта Нозика[1488] о «машине опыта», которая стимулирует наш мозг и позволяет нам прочувствовать любой опыт, какой мы пожелаем. Это гарантировало бы нам жизнь, полную блаженства. Захотите ли вы включить эту машину? Нозик задается вопросом, «что еще может иметь значение, кроме того, как ощущается наша жизнь изнутри?»[1489]. Одна из причин, что мы хотим пережить тот или иной опыт, заключается в том, что мы действительно стремимся его испытать. Достоевский сказал бы, что мы хотим добиваться, а не получать все даром. А также посредством выбора мы пытаемся стать человеком определенного типа, однако мозг, подключенный к электродам, человеком назвать нельзя[1490]. Как сказали бы Достоевский и Бахтин, для того чтобы быть человеком, мы должны уметь брать на себя ответственность.

Нозик предполагает, что мы можем пожелать выйти за пределы человеческой реальности и достичь чего-то глубинного, чего не может случиться в реальном мире. Другими словами, «мы желаем прожить (активный глагол) себя в контакте с реальностью (а эти машины не могут сделать это для нас)[1491]. По словам Бахтина, «в бытии нет алиби».

Человек из подполья Достоевского приходит к выводу, что люди странные существа, для которых совершенное счастье может оказаться невыносимым. «Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде … так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора … единственно для того, чтоб самому себе подтвердить … что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши». Вместо райской жизни человек выберет страдания, утверждает человек из подполья, поскольку «страдание – да ведь это единственная причина сознания» и без него «все, что тогда можно будет, это – заткнуть свои пять чувств и погрузиться в созерцание». Даже высечь самого себя будет предпочтительнее, добавляет он. «Хоть и ретроградно, а все же лучше, чем ничего»[1492].

Этот отрывок стал вдохновителем жанра, который мы называем антиутопией. В первом романе-антиутопии, «Мы» Замятина, вождь объясняет главному герою Д-503, что общество довело человеческую мечту о счастье «до конца. Я спрашиваю: о чем люди – с самых пеленок – молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье – и потом приковал к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это? Древняя мечта о рае». Выбрать что-то другое, кроме счастья, будет безумием, убежден Д-503, на что главная героиня I-330 отвечает: «Да, да, именно! И надо всем сойти с ума»[1493].

В романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» Мустафа Монд использует почти тот же аргумент, что и вождь в «Мы». «Не хочу я удобств, – говорит Дикарь Джон. – Я хочу Бога, поэзию, настоящую опасность, хочу свободу, и добро, и грех. … Да, я требую [права быть несчастным]». На что Мустафа Монд отвечает, что, желая всего этого, он также желает «права на старость, уродство, бессилие; право на сифилис и рак; право на недоедание; право на вшивость и тиф; право жить в вечном страхе перед завтрашним днем». Следует долгое молчание. «Да, это все мои права, и я их требую», – наконец отвечает Дикарь Джон. Мустафа Монд пожимает плечами: «Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права»[1494][1495].

Возможно ли, что для достижения истинного счастья само счастье не должно быть целью? Может быть, как отмечал Сергей Булгаков, оно должно быть «попутным и непреднамеренным результатом нравственной деятельности, служения добру»?[1496] В таком смысле истинное счастье является побочным продуктом, сопровождающим процесс достижения высшей цели, ради которой можно пожертвовать и самим счастьем.

Путь стоицизма

Некоторые мыслители считали счастье не чем-то положительным, а лишь отсутствием чего-либо доставляющего беспокойство. В рассказе Чехова «В ссылке» старик-паромщик делится этой стоической истиной с молодым татарином, попавшим в заключение не по своей вине. «А на что тебе жена и мать? – вопрошает он. – Это тебя бес смущает, язви его душу. Ты его не слушай, проклятого. … Он тебе насчет бабы, а ты ему назло: не желаю! Он тебе насчет воли, а ты упрись и – не желаю! Ничего не надо! Нету ни отца, ни матери, ни жены, ни воли».

Поскольку у паромщика нет никаких желаний, он утверждает, что «богаче и вольнее меня человека нет»[1497]. Он рассказывает о ссыльном барине, которого ему часто приходилось перевозить через реку, потому что тот отчаянно искал счастья. Но каждая такая поездка заканчивалась страданиями. К барину приехала жена, но, несмотря на все его невероятные усилия удержать ее, она в итоге его бросила. Он вырастил дочь, но она заболела чахоткой и скоро умрет,