Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Слава, которая носится в тумане: Андрей еще не знает, что именно этот туман и станет причиной поражения русской армии.

Устремившись вперед в пылу сражения со знаменем в руках, Андрей внезапно чувствует, что его будто ударили дубинкой по голове. Он падает на спину и смотрит на небо. И в это мгновение он в прямом и переносном смысле меняет свои взгляды на жизнь. «Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба». Неужели по сравнению с вечностью все человеческие устремления оказываются ничтожными?

«Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – … совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»[1455]

Андрей приходит в сознание в присутствии Наполеона, который с гордостью обозревает место победы и проходит мимо пленных русских офицеров. Андрей вспоминает, что Наполеон был его героем, но теперь все, что когда-то возвеличивало императора, кажется ничтожным, как и сам он «с этим мелким тщеславием и радостью победы». Когда Наполеон обращается к нему, Андрей хранит молчание. «Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих»[1456].

Раз за разом Толстой дает Андрею возможность пережить негативное откровение, осознать, что нечто, казавшееся прежде значительным, на самом деле не имеет значения. Глядя на образок Спасителя, который повесила ему на шею сестра перед уходом на войну, Андрей отмахивается от ее наивной веры в Бога, «который вот здесь зашит, в этой ладанке». Он переживает ощущение полной бессмысленности жизни, но затем поправляет себя: «Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!»[1457] За пределами этого ничтожества существует еще нечто «важнейшее», и после периода отчаяния Андрей снова примется его искать.

По мере развития сюжета Андрей периодически теряет надежду, находит новый идеал и вновь отчаивается. Каждый такой этап усиливает глубину его презрения, которое в итоге переносится на жизнь в целом. Многие считают, что смерть князя Андрея, описанная на протяжении более двухсот страниц, является величайшим описанием смерти в мировой литературе. Его финальное негативное откровение помогает ему осознать тщету человеческих забот. Услышав о том, что Москва сгорела, Андрей может лишь сказать: «Это очень жалко», как будто разбилась чашка. Человеческие дела больше его не заботят, и он с трудом может понять простейшие вещи. Наташа, которую он любил, и его сестра, княжна Марья, решают, что «ему было все равно, и все равно оттого, что что-то другое, важнейшее, было открыто ему»[1458].

Андрей испытывает «отчужденность от всего мирского» и начинает смотреть на жизнь иначе, потому что видит ее как бы со стороны[1459]. Он смотрит на жизнь так, как если бы был уже мертв. С этой точки зрения истинное значение жизни скрывает сама жизнь. Именно так он понимает слова Христа: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их»[1460]. Однако он осознает, что, если бы попытался объяснить, что эти слова значат для него, Наташа и княжна Марья его бы не поняли. «Но нет, они поймут это по-своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они не нужны»[1461].

Заключительные выводы Андрея в романе ни в коей мере не поддерживаются автором. Толстой ясно дает понять, что правда Андрея является неполной. Но даже если бы это было не так, человек не может жить, руководствуясь ею. Однако отраженное в этой правде мировоззрение увлекало Толстого и заставляло интересоваться негативной мудростью Екклесиаста, Шопенгауэра и буддизма. Жизнь заманивает нас в ловушку деятельности, которая обязательно окажется бессмысленной. Мы преследуем фантомы. Шопенгауэр полагал, что как только мы поймем, что «мир и, следовательно, человек – это то, что в действительности не должно существовать», то станем снисходительнее относиться к своим страдающим собратьям и осознаем, что «самое необходимое из всех вещей» – «снисходительность, терпение, выдержка и милосердие, в которых каждый из нас нуждается и, следовательно, должен проявлять»[1462].

В последние десятилетия жизни это мировоззрение привело Толстого к изучению Лао-цзы и «Дао дэ цзин» с его доктриной недеяния[1463]. Толстой объяснял: «Все бедствия людей, по учению Лао-цзы, происходят не столько оттого, что они не сделали того, что нужно, сколько оттого, что они делают то, чего не нужно делать». Жители Запада ошибочно считают труд ценностью и источником смысла (Толстой цитировал речь Золя), но это всего лишь необходимость. С тем же успехом смысл жизни можно найти в питании. Деятельность и целенаправленный труд не раскрывают смысла жизни, а служат «нравственно анестезирующим веществом вроде курения или вина для скрывания от себя неправильности и порочности нашей жизни»[1464].

Счастье

«Человек создан для счастья, как птица для полета» – это известное высказывание Короленко[1465]. Сегодня это утверждение кажется ничем не примечательным, почти банальным. Что же еще может сделать жизнь осмысленной, если не счастье? Однако в России такой взгляд на жизнь зачастую считался эгоистичным и вульгарным, предательством всего осмысленного.

Разумеется, русские мыслители понимали, что теория личного счастья как цели была даром эпохи Просвещения. Историк Ричи Робертсон начинает свое сочинение «Эпоха Просвещения: погоня за счастьем, 1680–1780» (The Enlightenment: The Pursuit of Happiness, 1680–1790) такими словами: «Эпоха Просвещения утвердила убежденность в том, что целью жизни является счастье и что этой цели можно достичь только здесь и сейчас»[1466].

В американской Декларации независимости говорится, что право на счастье является не только неотчуждаемым, но и самоочевидным. Но почему же тогда эта точка зрения не всегда принималась, и почему другие культуры и многие жители Запада по-прежнему с ней не согласны? Ранее во всем мире другие цели, такие как спасение, исполнение божественной воли или достижения, по важности превосходящие события индивидуальной жизни человека, считались важнее личного счастья. Веками христианское мировоззрение полагало нашу жизнь всего лишь прелюдией к вечной