Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

или мелких малозначительных? Что поможет лучше понять жизненный опыт человека: самые памятные события, способные стать хорошей историей, или же суть этого опыта заключается в череде бесчисленных, бесконечно малых впечатлений, ускользающих из сюжета? Состоит ли история из катаклизмов, таких как войны и революции, или сами эти катаклизмы проистекают из множества мелких случайностей, которые, объединившись в единое целое, становятся намного более значительными? Если мы хотим изменить жизнь к лучшему, в индивидуальном или коллективном смысле, стоит ли нам сосредоточиться на великих поступках или на ежедневных привычках? Что разумнее: позволить центральной власти разработать план сверху или поощрять неорганизованную инициативу снизу? Замечаем ли мы тех, кто является в жизни настоящим героем? Возможно ли, что на самом деле большинство героев – героини?

Любой человек, размышляющий об идеологии интеллигенции, может сделать вывод, что русские предпочитают все драматическое, заметное, то, что можно впоследствии рассказать как историю. Согласно преобладающей точке зрения, русский характер представляет собой крайности: терпение и постепенные перемены кажутся людям обманом, и каждый момент имеет особое значение.

Тех, кто думает именно так, ничто не отвращает больше, чем посредственность и мещанство. Для Герцена и многих других презренные буржуазные ценности, такие как благоразумие, осторожность и настойчивость, отдавали пошлостью[1326]. Такие «немецкие» качества лишают жизнь смысла.

Именно по той причине, что в русской истории и мысли господствовала мелодрама, некоторые мыслители стремились исследовать и противоположную точку зрения. Они сформулировали теорию, которую я бы хотел назвать «прозаикой» по трем причинам. Во-первых, основное внимание в ней уделяется обыденности (прозе жизни). Во-вторых, с точки зрения этой теории великая проза, особенно реалистические рассказы и романы, являются наилучшим отражением прозаической точки зрения. И, в-третьих, как теория литературы она отходит от традиционной «поэтики», которая, как подразумевает само это слово, рассматривает литературу как поэму и полагает прозу литературной, только когда она прибегает к поэтическим средствам, например к метафорам. Вместо этого применительно к роману прозаика выделяет специфические качества и методы, свойственные этому жанру. Создателем современной прозаики можно считать Бахтина[1327].

По Бахтину, каждый жанр включает собственное мировоззрение и ценности. Реалистические романы, которые он считал величайшей сокровищницей человеческой мудрости, проявляют уникально глубокую «прозаическую мудрость». Эта прозаическая мудрость отражает «прозаическое ви́дение писателя»[1328].

Прозаическая проза

Реалистические романы являются величайшим достижением русской литературы, но, разумеется, русские писатели не были изобретателями этого жанра или первооткрывателями силы воздействия повседневного. Во всех реалистических произведениях предполагается, что повседневный опыт, незначительные изменения сознания и прозаичные события формируют жизнь человека. «Если бы могли проникать в глубины обычной жизни, – писала Джордж Элиот в романе «Мидлмарч», – это было бы так, словно мы обрели способность слышать, как растет трава и как бьется сердце белочки, – мы погибли бы от того невероятного шума, который таится по ту сторону тишины»[1329]. Толстой приходит к такому же выводу в романе «Анна Каренина», когда Левин понимает, что способен слышать, как растет трава.

Многие писатели признают важность повседневных событий, однако не находят в них фундаментальных жизненных ценностей. В литературе, демонстрирующей чувства, свойственные роману или эпосу, например в «Повести о двух городах» (A Tale of Two Cities), «Грозовом перевале» (Wuthering Heights), «Городке» (Villette) и почти всех романах Тургенева, обыденные события управляют жизнью, но не определяют ее смысл, который кроется в трансцендентном. В этих книгах любовь определяют песни трубадуров, а не будни толстовского «семейного счастия» (название его раннего романа). Героизм заключен в редких актах самопожертвования вроде того, что совершил Сидни Картон в финале «Повести о двух городах». Тот факт, что трансцендентное должно уступить давлению обыденного, создает отчетливое трагическое ощущение, которое доминирует в произведениях Тургенева.

К примеру, пресыщенный рассказчик «Отцов и детей» посвящает свою историю читателям, обладающим достаточным опытом, чтобы понять романтические мечты, заворожившие Павла Петровича (и самого Тургенева), вместе с тем осознавая, что они неизбежно оставят после себя разочарование. Потеряв женщину, которая, подобно сфинксу, околдовала его на много лет, Павел Петрович «ничего не предпринимал. Он состарился, поседел; сидеть по вечерам в клубе, желчно скучать, равнодушно поспорить в холостом обществе стало для него потребностию, – знак, как известно, плохой. О женитьбе он, разумеется, и не думал»[1330]. «Как известно», «разумеется» – эти слова, часто используемые Тургеневым, предполагают, что читатели понимают, почему любовь способна одновременно возвышать и опустошать.

Некоторые реалистические романы (и рассказы) не просто признают важность прозаических обстоятельств, но и наделяют их жизненным смыслом. В этой традиции, которую я называю «прозаическим романом», хорошая жизнь представлена как череда осмысленно прожитых мгновений. Самый важный нравственный выбор делается в мелочах тысячу раз на дню. Мы поступаем хорошо или плохо, выбирая, куда направить наше внимание, и относиться ли к другим милосердно или обиженно. Сюжет «прозаических романов» обычно строится вокруг растущей способности героя или героини ценить окружающий мир.

Начиная с Джейн Остин, к прозаическим авторам можно отнести Энтони Троллопа, Джордж Элиот, Толстого, Чехова и других менее известных писателей XX века, таких как Барбара Пим. По причинам, о которых мы поговорим позднее, среди представителей этого жанра много женщин. Но даже авторы-мужчины, придерживающиеся данной традиции, часто пишут о женщинах, таких как, например, Алиса Вавасор из романа Троллопа «Можно ли ее простить?» (Can You Forgive Her?) и леди Гленкора – героиня всех шести романов о Паллисере. Они привлекают наше внимание к тем «прекрасным женщинам», как называет их Пим, которых мы недооцениваем или вообще не замечаем.

Некоторые авторы этого направления оставляют прозаическую философию скрытой, а три величайших – Элиот, Толстой и Чехов – утверждают ее открыто и убежденно. К примеру, в эпилоге романа «Мидлмарч» говорится, что героиня Доротея не совершила никаких примечательных поступков. Однако это не причина для сожалений, потому что самые лучшие люди, на которых мы все полагаемся, – это те, которых мы зачастую не замечаем.

«Ее восприимчивая ко всему высокому натура не раз проявлялась в высоких порывах, хотя многие их не заметили. … Но ее воздействие на тех, кто находился рядом с ней, – огромно, ибо благоденствие нашего мира зависит не только от исторических, но и от житейских деяний; и если ваши и мои дела обстоят не так скверно, как могли бы, мы во многом обязаны этим людям, которые жили рядом с нами, незаметно и честно, и покоятся в безвестных могилах»[1331].

Подобные взгляды противоречат доминирующим русским идеалам и историческому опыту. Толстой, которого современники называли «нетовщиком», то есть тем, кто говорит «нет» на чужие утверждения, провозглашал прозаическую философию наперекор общепринятым суждениям. Он не рассчитывал на сочувствие и потому развивал свои