Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

вопросы разрешаются и общий замысел становится ясен, делает неизбежным появление ощущения замкнутого времени, той самой доктрины, которую Толстой стремился отвергнуть. Для этого необходимо было найти способ преодолеть это искусственное искажение.

В черновиках вступления к «Войне и миру» и в сочинении «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» Толстой объяснял свое решение избежать структуры и развязки, поскольку они искажают природу времени. Даже самый реалистичный роман способен исказить временно́й характер. Он утверждал, что «Войну и мир» нельзя назвать романом, если под этим словом подразумевать повествование «с завязкой, постоянно усложняющимся интересом и счастливой или несчастливой развязкой, с которой уничтожается интерес повествования»[1308]. Как ни называй «Войну и мир» – сам Толстой называл ее просто «книгой», – она подчиняется иной, бесструктурной поэтике процесса. И потому целенаправленно исключает концовку, в которой структура находит свое завершение. Вместо финала книга просто обрывается. В принципе она всегда может быть продолжена.

Если эта новая поэтика процесса сработает так, как предполагается, объяснял Толстой, читатели смогут прочувствовать каждый настоящий момент не как неизбежный, а как возможный результат предшествующих мгновений. Они сумеют предвидеть вероятность разных будущих исходов. Будет реализован лишь один из них, но все остальные оставят свой след. Мгновения будут переживаться в настоящем, как и в жизни.

Чтобы добиться такого явного временно́го характера, Толстой предлагал издавать книгу сериями не в таком виде, как она появилась, как, например, «Большие надежды» (Great Expectations) Диккенса. Скорее эти серии должны стать необходимыми для сохранения поэтики книги[1309]. «Печатая начало предлагаемого сочинения, – объяснял Толстой, – я не обещаю ни продолжения, ни окончания его». Никакой предопределенный финал не окажет влияния на действия героев. Напротив, «развязки отношений этих лиц я не предвижу ни в одной из этих эпох». «Но и исполнив ее так, как я бы желал, я убежден и стремлюсь к тому, чтобы интерес моего повествования не прекратился бы с достижением предположенной эпохи»[1310].

В большинстве произведений авторское время отличается от времени героев и читателей, поскольку, в отличие от него, они не знают, чем закончится книга. В этом автор «Войны и мира» ничем не отличается от своих героев или читателей. Он, как и они, не знает будущего. Все они существуют в том же открытом временно́м плане. Как и в жизни, здесь нет позиции наблюдателя и нет целого, о котором можно было бы поразмыслить.

Толстой объяснял: «Я старался только, чтобы каждая часть сочинения имела независимый интерес». А затем он написал и тут же зачеркнул следующие примечательные строки: «заключающийся не в развитии событий, а в развитии»[1311]. «Развитие» требует наличия заранее предопределенного будущего и открытого времени.

Диккенс умер раньше, чем успел закончить роман «Тайна Эдвина Друда» (The Mystery of Edwin Drood), оставшийся незавершенным. В нем отсутствует финал по стечению обстоятельств. Однако в «Войне и мире» он отсутствует намеренно. Роман остается незавершенным по сути и никогда не мог быть завершен. Вместо развязки в нем присутствует нечто вроде апертуры. Если апертура направляет ход событий, причинно-следственные отношения могут двигаться лишь в одном направлении. Как и в жизни, события подталкиваются, но никогда не тянутся, и ни одна общая структура не гарантирует наличия смысла. Но если ход событий определяют структура и развязка, читатели могут быть уверены, что все события имеют смысл, иначе их просто не было бы в книге. Когда Пип дает заключенному пирог в первой главе романа «Большие надежды», мы знаем, что это изменит ход событий.

«Война и мир» построена совсем иначе. Множественные случайности никуда не ведут. Перед битвой при Аустерлице гордец хочет, чтобы князь Андрей уступил ему дорогу, но тот этого не делает. Когда протеже Андрея, Борис Друбецкой, спрашивает, кто этот гордец, Андрей зловеще отвечает, что это «один из самых замечательнейших, но неприятнейших мне людей. Это министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский. … Вот эти-то люди решают судьбы народов»[1312]. Все здесь указывает на будущую конфронтацию. Два гордых человека должны встретиться снова, иначе для чего эта сцена и этот зловещий комментарий? Однако ничего подобного не происходит. В «Войне и мире», как и в жизни, некоторые события, предусматривающие развитие, в итоге получают его, в то время как другие нет.

Процесс в романе «Идиот»

В «Идиоте» Достоевского читатель также может столкнуться со множеством нерешенных вопросов, невыполненных обещаний и незавершенных событий. К примеру, в первой части Ганя говорит Мышкину: «Мне кажется, что мы с вами или друзьями, или врагами будем» и трижды зловеще (и одноименно с названием романа) называет его идиотом[1313]. Столкновение кажется неизбежным, но его не происходит. По какой-то причине Ганя становится секретарем Мышкина и утрачивает статус одного из основных персонажей. В другой сцене Мышкин признается, что его отец умер в ожидании суда, но не знает, в чем его обвиняли, и мы этого тоже не узнаем. Помимо благодетеля Мышкина, Павлищева, существует и другой Павлищев, но больше мы о нем не слышим. Зачем же тогда вообще его упоминать?

В плане структуры «Идиот» однозначно является провалом, и некоторые критики так его и называли[1314]. И все же, как подтверждают многочисленные читатели, роман имел огромный успех. Полагаю, причина заключается в том, что, как и в случае с «Войной и миром», читатели откликаются на совершенно иную поэтику произведения, поэтику не структуры, а процесса[1315].

С самого начала Толстой планировал писать роман, не зная судьбы своих героев. Достоевский вначале тоже не имел об этом представления, поскольку так отчаянно нуждался в деньгах, что отправлял роман в печать частями, не зная, что произойдет дальше. После отъезда за границу, чтобы избежать ареста за долги, Достоевский и его невеста Анна Григорьевна оказались совершенно без денег. Достоевскому нужно было написать книгу, чтобы что-нибудь заработать, но тот роман, над которым он работал, продвигался плохо, а Достоевский не желал публиковать низкопробное произведение.

Наконец Достоевский отказался от намерения рассказать о том, как злодей (называемый «Идиот») находит Бога, и вместо этого решил начать повествование с изображения добродетельного, «совершенно прекрасного человека», своего рода фигуры Христа без сверхъестественных способностей, чтобы затем выяснить, сотворит ли такой человек больше добра, чем зла[1316]. Добродетель его героя может служить воодушевляющим примером для других персонажей, но он также может вызвать негодование своим нравственным превосходством, что приведет к мстительности. Достоевский не знал, в какую сторону изменится равновесие. Вместо того чтобы заранее придумать финал, он создавал отдельные сцены для проверки характеров персонажей, а затем записывал те реакции, которые казались психологически более правдоподобными.

«Я думал от 4-го до 18-го декабря