Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

пользой для слушателей», необходимы талант, практика и постоянные усилия, отмечает он. Внимание не должно рассеиваться, и вам следует «быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на одну секунду не терять поля зрения».

«Хороший дирижер … делает сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторону то барабана, то валторны и проч. То же самое и я, когда читаю. Предо мною полтораста лиц, не похожих одно на другое …. Цель моя – победить эту многоголовую гидру. Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное представление о степени ее внимания и о силе разумения, то она в моей власти. … Каждую минуту я должен иметь ловкость выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное и так же быстро, как течет моя речь, облекать свою мысль в такую форму, которая была бы доступна разумению гидры и возбуждала бы ее внимание, причем надо зорко следить, чтобы мысли передавались не по мере их накопления, а в известном порядке, необходимом для правильной компоновки картины, какую я хочу нарисовать».

Ничто не сравнится с этим опытом, замечает профессор. «Никакой спорт, никакие развлечения и игры никогда не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекции я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле»[1260].

Существуют ли исторические альтернативы?

Предлагает ли нам история настоящие альтернативы? Суждено ли было России пойти по пути, проложенному странами Западной Европы? Было ли их настоящее ее будущим? А если нет, то какая роль во всем этом отведена человеческой инициативе? И может ли она повлиять на ход истории?

Историческое значение России включает ее опыт в качестве первой страны, подвергшейся процессу стремительной вестернизации. Этот процесс выделил проблемы, которыми будут озабочены Турция, Япония, Иран и другие страны, переживающие тот же самый опыт. Стало ясно, что для сохранения независимости страны и ее процветания необходимо использовать западные технологии. Но стоило ли вместе с ними перенимать западную культуру и ценности? Западники полагали, что инновации невозможно отделить от культуры, которая их создала; славянофилы (или их аналоги в других странах) считали, что технологии можно адаптировать к местному менталитету.

В опубликованной в 1832 году статье славянофил Иван Киреевский сформулировал эти вопросы таким образом: «Скоро ли образованность наша возвысится до той степени, до которой дошли просвещенные государства Европы? Что должны мы делать, чтобы достигнуть этой цели или содействовать к ее достижению? … Из внутри ли собственной жизни должны мы заимствовать просвещение свое, или получать его из Европы?»[1261]

Когда премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, инициатор быстрого экономического роста страны, защищал «азиатские ценности», он фактически давал тот же ответ, что и русские славянофилы. По замечанию Майкла Д. Барра, «удивительно, но то, что идеи, появившиеся в таком отдаленном регионе [как Сингапур], нашли отклик во всей Восточной и Юго-Восточной Азии, говорит лишь о том, что эта теория включает в себя элементы, отражающие общие азиатские культурные проблемы и законные стремления, которые западным наблюдателям следует принимать к сведению»[1262].

Славянофилы предпочитали модернизацию, которая с уважением относится к русским традициям, мышлению и религии. И потому они отвергали пример Петра Великого, который предпочел процесс стремительной вестернизации, радикальным образом изменяя практически каждый институт, вынуждая знать одеваться и вести себя как европейцы и оскорбительно относясь к русской религии и традициям.

В «Анне Карениной» Толстой обращается к спорам о модернизации, когда описывает попытки Левина модернизировать хозяйство в имении. Он пытается сделать землю более доходной, а крестьян процветающими, используя западные сельскохозяйственные машины и техники, как делают другие прогрессивные помещики. Снова и снова Левин обнаруживает, что то, что хорошо для Англии, плохо для России: импортированные семена портятся, дорогие иностранные механизмы ломаются, а новые графики работы не соблюдаются. Проблема, понимает Левин, заключается не в саботаже или злонамеренности. Скорее, существует какая-то «стихийная сила», разрушающая все планы[1263]. В итоге он понимает, что английские механизмы были адаптированы к английским рабочим традициям, которые отсутствуют в России, и потому с этими хрупкими приборами будут обращаться неправильно. Этот же принцип применим более широко: невозможно просто копировать ту или иную модель, игнорируя культуру. Если вы хотите внедрить работающие новшества, то действовать следует не сверху вниз, а снизу вверх, начиная с местных традиций. Это справедливо в отношении всех реформ[1264].

Наконец Левин сталкивается с богатой крестьянской семьей, которой удалось удачно внедрить некоторые современные методы. Эти крестьяне не копировали английскую модель или методы английских фермеров. Вместо этого они выбрали то, что подходило их условиям. По мере адаптации к новым методам семья осваивала новые, модифицированные способы ведения хозяйства, которые открывали возможности для последующих инноваций. С другими семьями в других условиях эта стратегия, вероятно, привела бы к возникновению иных новшеств. В результате возникло «лоскутное одеяло» из старых, новых и адаптированных методов. И Левин задумался: возможно, все изменения лучше внедрять таким способом?

Внуки истории

Если умеренные западники, такие как Тургенев или Боткин, выступали за скорейшую адаптацию западных институтов, радикальные западники, подобные Герцену, порой повторяли идею славянофилов, что Россия должна следовать по своему пути. Как проницательно заметил историк и экономист Александр Гершенкрон, «соответствующие позиции [по экономической модернизации] можно кратко выразить двумя противостоящими друг другу молитвами: герценовской “Господи, спаси Россию от буржуазии” и боткинской “Господи, пошли России буржуазию”»[1265].

Герцен, как и славянофил Алексей Степанович Хомяков, утверждал, что Россия может избежать появления отвратительной буржуазной культуры. Отсталость России, полагал Герцен и другие мыслители, может в этом случае оказаться преимуществом. Как Россия заимствовала продвинутые технологии, чтобы мучительно не изобретать их снова, так могла она и перескочить через долгую западную общественную историю. Хомяков, который сам был изобретателем, разъяснял «преимущества отсталости»: «В деле железных дорог, как и во многом другом, мы особенно счастливы: не потратились на опыты, не утруждали своего воображения, а можем и будем пожинать плоды чужого труда». Далее он продолжает: «Уже почти полтора века, как мы стали подражать Западной Европе, и мы продолжаем и долго еще будем продолжать пользоваться ее изобретениями. Быть может, со временем и мы ей будем служить во многом образцами»[1266].

Для Герцена этот довод был также применим к формам общественного устройства. Обращаясь к Западу, он объяснял, что в России:

«Нам не нужно для этого проходить чрез те топи, по которым вы прошли …. Нам вовсе не нужно проделывать вашу длинную, великую эпопею освобождения, которая вам