Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

к жестокости. «Упоенный идеалом радикального и универсального осуществления человеческого счастья», интеллигент считает, что «простая личная помощь человека человеку, простое облегчение горестей и волнений текущего дня» не только бесполезна, но даже является «вредной растратой сил и времени … изменой, ради немногих ближайших людей, всему человечеству и его вечному спасению». Подобное мировоззрение настолько широко распространилось, отмечал Франк, что милосердные люди вынуждены оправдывать свою щедрость тем, что она поможет революционерам завоевать доверие людей[1242].

Будущие люди всего лишь абстракция, а ныне живущие страдают по-настоящему. И потому, продолжал Франк, «отвлеченный идеал абсолютного счастья в отдаленном будущем убивает конкретное нравственное отношение человека к человеку, живое чувство любви к ближним, к современникам и их текущим нуждам». Он утверждает, что социалист не является альтруистом. «Он любит уже не живых людей, а лишь свою идею …. Жертвуя ради этой идеи самим собой, он не колеблется приносить ей в жертву и других людей». Для него современники либо жертвы, которым он не может помочь, либо преступники, которых он должен уничтожить. «Так из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям»[1243].

Утописты причиняют людям невыносимые страдания, в то время как прекрасное будущее все не наступает. «Мне жить сейчас, а не в перспективе, – говорит Нержин ленинцу Рубину в романе «В круге первом». – Я знаю, что ты скажешь … временный период, переходный строй – но он мне жить не дает». В конце концов, все периоды являются «временными». Нержин продолжает: «Над христианами мы издеваемся – мол, ждете рая, дурачки, а на земле все терпите, – а мы чего ждем? а мы для кого терпим? Для мифических потомков? Какая разница – счастье для потомков или счастье на том свете?»[1244]

Более того, ничем не ограниченные средства создают худший, а не лучший мир. Утопическое насилие причиняет вред не только людям настоящего, но и людям будущего. Довод, что будущее благополучие оправдывает страдания в настоящем, по умолчанию зависит от резкого отделения настоящего, где происходит насилие, от будущего, где процветает утопия. Этот довод предполагает, что сегодняшние страдания, с которыми навсегда покончено, не превратятся в рутину и не приведут к еще большим страданиям в будущем. Однако этого не происходит.

Сологдин говорит Рубину («В круге первом»), что «чем выше цель, тем выше должны быть и средства! Вероломные средства уничтожают и самую цель!»[1245] Мы не используем средства, чтобы потом насладиться целью: средства остаются. Чем хуже, тем хуже.

Последнее число

Что, если общество, о котором писали утописты, будет создано? Любой знакомый с историей утопических планов отметит, что зачастую более ранние утопии кажутся чересчур жестокими по современным стандартам. Очевидно, то же произойдет и с сегодняшними идеями о совершенном мире. Сегодняшние мечты могут стать завтрашними кошмарами, что мы видим на примере литературных антиутопий.

Утописты полагают, что конец истории наступит, когда будет достигнуто совершенство и прекратится постоянная смена ценностей. Свои ценности они считают сверхисторическими. Однако это не так. В антиутопии Замятина «Мы» I-330 просит главного героя Д-503 «назвать последнее число»:

«– То есть? Я… я не понимаю: какое – последнее?

– Ну – последнее, верхнее, самое большое.

– Но, I, это же нелепо. Раз число чисел – бесконечно, какое же ты хочешь последнее?

– А какую же ты хочешь последнюю революцию?»[1246]

Историки, выносящие моральные суждения, говорят так, словно находятся вне истории, отмечал Толстой в романе «Война и мир». Они считают, что их ценности являются окончательным стандартом. Однако все их похвалы и осуждения исторического персонажа означают всего лишь, что «он не имел тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор», к которому, в свою очередь, будут точно так же относиться будущие профессора[1247].

Будущее никогда не достигнет конечной точки. Тот, кто приносит в жертву жизни ныне живущих людей во имя будущей утопии, понимает будущее еще хуже, чем настоящее.

Если людей приносить в жертву ради идеального будущего, утверждал Герцен, то что произойдет, если идеала так и не удастся достичь? В этом случае в жертву будет приноситься каждое поколение, и все ради благоденствия, которое никогда не настанет. В знаменитом отрывке из сочинения «С того берега» скептик спрашивает:

«Если прогресс – цель, то для кого мы работаем? Кто этот Молох, который, по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится … и только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле? Неужели и вы обрекаете современных людей … на то, чтоб быть несчастными работниками, которые, по колено в грязи, тащат барку … и с … надписью “Прогресс в будущем” на флаге? Утомленные падают на дороге, другие с свежими силами принимаются за веревки, а дороги … остается столько же, как при начале, потому что прогресс бесконечен. Это одно должно было насторожить людей; цель, бесконечно далекая, – не цель, а, если хотите, уловка; цель должна быть ближе, по крайней мере – заработная плата или наслаждение в труде»[1248].

Герцен: цель настоящего

Считать настоящее всего лишь мостом к предопределенному будущему, заявлял Герцен, значит признавать за природой наличие цели. «Цель для каждого поколения – оно само. Природа не только никогда не делает поколений средствами для достижения будущего, но она вовсе об будущем не заботится». Ни одно мгновение, ни одна культура и ни один народ не существуют ради будущего.

«[Жизнь] …вся изливается в настоящую минуту … каждый исторический миг полон, замкнут по-своему …. Оттого каждый период нов, свеж, исполнен своих надежд, сам в себе носит свое благо и свою скорбь, настоящее принадлежит ему, но людям этого мало, им хочется, чтоб и будущее было их».

Молодой идеалист высказывает желание «увидеть в будущем пристань, к которой стремится». Если в жизни есть смысл, то каждое мгновение должно иметь цель, пункт назначения, куда оно направлено, уверяет он. Скептик же отвечает: «А какая цель песни, которую поет певица?» Если искать в песне «что-нибудь», «у вас останется раскаяние, что вместо того, чтоб слушать, вы ждали чего-то… Вас сбивают категории, которые дурно уловляют жизнь»[1249].

Если мы всего лишь марионетки, существующие ради будущего, продолжает скептик, значит, мы уже не «нравственно свободные существа …. Для меня легче жизнь, а следственно, и историю, считать за достигнутую цель, нежели за средство достижения»[1250].

Толстой: погруженность в настоящий момент

Не сбрасывая полностью со счетов последствия, мы нуждаемся в способности погружаться в настоящее. То, что Толстой называет «лучшими минутами жизни», требует присутствия в