Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

так, как в душе человека, дремлет бесконечное множество сил, возможностей»[1218]. Каждый прошедший миг мог бы быть другим, и у будущего имеется множество вариантов. Ошибочно видеть будущие мгновения как что-то определенное, как мгновения прошедшие. Будущее не существует, и любое будущее, которое мы себе представляем, «может жить или не жить».

Является ли будущее историческим?

Советский режим относился к будущему как к данности. Грядущие события уже предопределены и не подлежат изменению, даже если нам и приходится их ждать. Как писал философ Артур Данто, Маркс и Энгельс, подобнодругим «философам-материалистам в истории», несмотря на свой атеизм, склонны «смотреть на историю сквозь преимущественно теологические очки, словно стремясь разглядеть божественный замысел, но не божественное существо, которому он принадлежит». Их утверждения по поводу будущего являются не предсказаниями, а пророчествами, объясняет Данто. В этом значении пророчество является особым утверждением о будущем:

«историческим утверждением о будущем. Пророк говорит о будущем в манере, подходящей для прошлого, или о настоящем в свете будущего как fait accompli[1219]. Пророк смотрит на настоящее с точки зрения, обычно доступной только будущим историкам, для которых настоящие события являются событиями прошлого, а значение настоящих событий стало понятным»[1220].

Советский марксизм-ленинизм оценивал будущее подобно критику, который после прочтения романа оценивает смысл событий, происходивших несколькими главами ранее. В романе Солженицына «В круге первом» Герасимович упрекает Нержина за то, что тот хочет вернуться «назад в прошлое» и изменить ход истории. «Да если б я верил, что у человеческой истории существует перед и зад! … Для меня нет слова, более опустошенного от смысла, чем “прогресс”». За прошедшие столетия люди стали не лучше, а, наоборот, хуже именно потому, что верили в «прекрасные идеи», подобные прогрессу[1221].

«История» в том значении, в котором это слово использовали Гегель, Маркс и другие теоретики прогресса, то есть как объект, движущийся в определенном направлении, не существует, утверждает Иван Григорьевич в последней главе романа Гроссмана «Все течет…». «Да и слово – история – придумано людьми, истории нет, история есть толчение воды в ступе»[1222].

Заблуждение о несуществующем будущем

Каков наш долг перед будущими поколениями? Сторонники двух противоположных теорий полагали свои рассуждения обязательным следствием лишенного сентиментальности материализма. Великим писателям обе теории, доведенные до крайности, казались ошибочными. Давайте назовем эти зеркальныеошибки «заблуждением о несуществующем будущем» и «заблуждением о действительном будущем».

Если кроме цепочки причин и следствий не существует больше ничего, если важен лишь результат, а наделение любой ценности абсолютным значением является всего лишь противоречащим материализму предрассудком, значит, рассуждали люди, начиная со времен Античности нам следует постараться искать в жизни как можно больше удовольствий. К такому «эпикурейскому» выводу приходит Иннокентий Володин из романа Солженицына «В круге первом».

В «Анне Карениной» Стива, который «не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело»[1223], проматывает состояние, наживает кучу долгов и продает лес своей жены Долли. Теперь Долли не может не думать о том, что их детям не достанется ничего. Однажды Стива, к своему ужасу, осознает, что его начало тревожить будущее детей, однако вскоре прибегает к более искушенному «петербургскому» взгляду на мир:

«Дети? В Петербурге дети не мешали жить отцам. Дети воспитывались в заведениях, и не было этого, распространяющегося в Москве … дикого понятия, что детям всю роскошь жизни, а родителям один труд и заботы. Здесь понимали, что человек обязан жить для себя, как должен жить образованный человек»[1224].

Мировоззрение Стивы Левин считает предательством его аристократического статуса. Стива с готовностью продает лес Долли нечестному купцу, который собирается вырубить деревья ради древесины. В отличие от Стивы, Левин считает себя не хозяином унаследованной земли, с которой он может делать все что заблагорассудится, а управляющим, на котором лежит нравственная обязанность передать землю детям в том же виде, в каком он ее получил. По мнению Левина, аристократия существует для того, чтобы помешать людям, ищущим исключительно удовольствий, разрушить будущее для всех остальных.

Беседуя с «патриархальным помещиком», Левин размышляет, почему они оба довольствуются столь малой выгодой, получаемой от земли, когда могли бы продавать лес и разбогатеть. Левин объясняет свой выбор тем, что «у него есть обязанности к земле»[1225]. Но разве можно чувствовать себя обязанным неодушевленному предмету? На самом деле Левин имеет в виду свои обязанности перед грядущими поколениями. В рассказах и пьесах Чехова то, что мы называем «экологизмом», проистекает из долга перед будущим. Доктор Астров из пьесы «Дядя Ваня», составляющий схему исчезновения лесов и птиц, всякий раз сажая дерево, представляет, какую пользу оно когда-нибудь принесет людям. В пьесе «Вишневый сад», которая завершается тем, что купец Лопахин вырубает красивый сад ради выгодного строительства дач, деревья олицетворяют прекрасное прошлое, невероятно уязвимое в эпоху материализма.

Долги, расточительность, невнимание к своим обязанностям и разрушение красоты уничтожают окружающий мир для будущих поколений. Все это формы воровства. И потому «заблуждение о несуществующем будущем» влечет за собой серьезные нравственные последствия.

Заблуждение о действительном будущем

Большевики придерживались коллективистской интерпретации радикального материализма. При строительстве коммунизма именно партия, а не отдельный человек действует в соответствии с утверждением, что значение имеет только результат.

Большевики рассуждали так: поскольку количество будущих поколений является бесконечно огромным, а общая численность населения затмевает численность людей в настоящем, нравственно позволительно и даже необходимо принести в жертву любое количество людей ради счастья в будущем. Подобное мышление, пусть и оправдываемое материализмом, не требует его наличия. Оно характерно для утопий в целом[1226].

Обычно утописты полагают, что люди будущего столь же реальны, как и люди настоящего. Специалист по русской философии Джордж Л. Клайн оспаривал это распространенное убеждение[1227]. К примеру, Бертран Расселл утверждал, что «время – несущественная категория реальности. Прошлое и будущее должны быть подтверждены, чтобы стать такими же реальными, как настоящее» и что «у нас нет воспоминаний о будущем по чистой случайности». «Для нас … физиков, – объяснял Эйнштейн, – различие между прошлым, настоящим и будущим всего лишь стойкая иллюзия»[1228]. Или, как уверяют некоторые философы, все события происходят вне времени[1229].

Судьба героев романа уже описана, она существует на последующих страницах. Эти философы полагают, что точно так же уже существует и будущее. Время, которое мы не можем пережить, не менее реально, чем пространство, в которое мы пока не можем попасть. Такое придание пространственной формы времени предполагает отрицание временно́й асимметрии, которую мы обычно ощущаем и которая заключается в том, что прошлое было