Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

того, что на самом деле можно не верить в свои убеждения, что они могли быть «со стороны вложены», оказалось чрезвычайно важным и вместе с тем неожиданным. В данном случае оно изменило жизнь Солженицына, заставив его задаться вопросом, не являются ли и другие его убеждения вложенными со стороны. С этого началась его дорога к вере.

Отказ от алиби

Персонаж романа Гроссмана, Крымов, понимает, что мотивом его поступков был не один только страх. «Революционная цель освобождала во имя морали от морали, она оправдывала именем будущего сегодняшних фарисеев, доносчиков, лицемеров, она объясняла, почему человеку во имя счастья народа должно толкать в яму невиновных»[1159]. Крымов прав в том, что страх – слишком простое объяснение. Он не объясняет, почему люди предают себя и истину, не испытывая страха. «Революционный запал» также имеет значение, но Крымов заблуждается, полагая, что им можно объяснить все то, что не объяснишь страхом.

Кульминация романа «Жизнь и судьба» происходит, когда Виктор Штрум предает свои убеждения, подписав документ, который подтверждает существование так называемого заговора врачей. И в этом случае им движет явно не страх и уж точно не революционный запал. После того как Сталин велел Штруму продолжать исследования, прежде объявленные «талмудическими», а Маленков лично его поддержал, положение Штрума снова упрочилось. Теперь все были с ним любезны, но «особенно удивительно было то, что эти люди были действительно искренни, они действительно желали теперь Штруму одного лишь добра»[1160].

Со Штрумом произошло нечто, чего он никак не ожидал. «Все происходившее невольно стало казаться естественным и законным. Правилом стала жизнь, которой жил Штрум. Штрум стал привыкать к ней. Исключением стала казаться жизнь, которая была раньше, и Штрум стал отвыкать от нее». У людей, которые его преследовали, оказались свои семьи и такие же человеческие интересы, как и у него. «Конечно, Штрум в глубине души понимал, что все эти изменения, в общем-то, ничего не меняют», и все же в нем самом что-то изменилось, «что-то новое появилось в этой памяти и понимании. … Конечно, что-то все же менялось в нем, он чувствовал это, но он не мог понять, что же именно»[1161].

Когда коллеги Штрума дают ему письмо с обвинением врачей в убийстве Горького, он понимает, что это абсурд. И все же, «помня их жестокость к себе», Штрум поверил в «дружбу» коллег, чьи «дружественность и доверчивость сковывали его, лишали силы. Если бы на него кричали, топали ногами, били, он, быть может, остервенился бы, оказался сильней». Подобно Воротынцеву, который не боялся пушечного обстрела и мог дать отпор генералам, однако не сумел противостоять давлению либеральных мнений, Штрум, рисковавший жизнью ради долга ученого, понял, насколько трудно противостоять дружескому напору.

Пока Штрум размышлял, как поступить, «тоска, отвращение, предчувствие своей покорности охватили его. … Не страх сковывал его, совсем другое, томящее, покорное чувство». Ведь врачи уже во всем признались, и только одно могло заставить невиновных людей сделать это, но разве не безумием будет воображать, что их пытали? Штрум пытается придумать отговорки, чтобы не подписывать документ: к примеру, ему не нравится, что осуждают Бабеля, Пильняка, Мейерхольда и других писателей и творческих людей, но тогда они с радостью вычеркнут эту часть письма. «Ну Боже мой! Поймите, у меня есть совесть, мне больно, мне тяжело», – думает он, но совесть не является большевистской категорией. Разумеется, его решение подписать письмо частично обусловлено страхом, но только страхом невозможно объяснить «бессилие, замагниченность» или «околдованное состояния», как у Воротынцева. Штрум пытается выяснить, кто еще подписал письмо, словно стремясь спрятаться за чужими спинами: он подумывает было оттянуть время, но потом представляет, как будет мучительно не спать всю ночь. Наконец «он вынул автоматическую ручку. … Самый непокладистый оказался сегодня покладистым»[1162].

Но это еще не конец истории. Штрум немедленно начинает сожалеть о содеянном. Его обуревают чувства, неподобающие большевикам: как мог он бросить камень в невинных людей, как мог вообразить себя настолько честным, чтобы осуждать других? Он сочувствовал страданиям врачей и порицал себя за низость. «С ужасом, с тоской он понимал, что бессилен сохранить свою душу, не может оградить ее. В нем самом росла сила, превращающая его в раба»[1163]. Штрум мог бы с легкостью найти себе оправдание, он мог сказать самому себе, что опасался за свою жизнь и жизнь своей семьи, не желал потерять важную работу, и к тому же, если бы он не подписал письмо, это ничего бы не изменило. Однако он отказывается от всех алиби.

Штрум также отказывается оправдываться тем, что таков уж он есть, а человек не может себя изменить. «Характер человека создает его судьбу», – сказал Гераклит. Штрум мог бы убедить себя, что, принимая во внимание его жизнь, все то, что сделало его таким, он не мог поступить иначе. Но это коварное оправдание, перед которым мало кто может устоять, не по душе Виктору. Отвергает он и довод, что дело сделано и больше ничего не исправить.

Виктор подписал письмо. После этого он, говоря словами Бахтина об ответственности, «подписывает» свои поступки. «Бывают слабыми и грешные, и праведные. Различие их в том, что ничтожный человек, совершив хороший поступок, всю жизнь кичится им, а праведник, совершая хорошие дела, не замечает их, но годами помнит совершенный им грех», – размышляет он[1164]. Грешники всегда спят крепко. Признак хорошего человека – неспокойная совесть. Понимание этого приходит к Виктору не слишком поздно, когда еще есть время поступить иначе.

Дело не в результате – это критерий режима. В последней главе мать семейства Александра Владимировна понимает, что невозможно контролировать жизнь и судьбу, но можно жить как человек[1165].

Порядочность

Солженицын понял, что «живет в нас отдельно от убеждений какое-то чистое чувство»[1166]. Не идеи, а то, что он называет «совестью», вынуждает Штрума взять на себя ответственность. Крымов задается вопросом, что мешало ему помогать семьям арестованных, в то время как «старухи – домашние работницы, безграмотные няньки, полные религиозных предрассудков, они берут к себе сирот, оставшихся от арестованных отцов и матерей». «А члены партии боятся этих сирот как огня. Неужели эти старые мещанки, тетки, безграмотные няньки честней, мужественней большевиков-ленинцев?»[1167]. Героиня романа «Мастер и Маргарита», получив возможность исполнить любое желание, просит сжалиться над душой, которая терпит пытки целую вечность. В романе «Август Четырнадцатого» радикально настроенный прапорщик Ленартович, которого полковник Воротынцев заставляет помогать нести труп, спрашивает, оказал бы тот такое же уважение врагу, на что Воротынцев, к его удивлению, отвечает: «Партийные разногласия, прапорщик, это рябь