Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

земле, и да благословит Бог пути ваши!»[407] Удивительные рассуждения Ивана в главах «Бунт» и «Великий инквизитор», а также его разговор с дьяволом, по-видимому, олицетворяют стадии его странничества для постижения «решения сердца еще на земле».

В своей знаменитой речи о Пушкине Достоевский восхвалял великого поэта за то, что тот описал «тип русского скитальца, скитальца до наших дней и в наши дни, первый угадав его гениальным чутьем своим, с историческою судьбою его и с огромным значением его и в нашей грядущей судьбе»[408]. По мнению Достоевского, образованный русский человек, из-за быстрой вестернизации своей страны оторванный от родных корней, отчаянно ищет смысла, то и дело полагает, будто нашел его, а затем сталкивается с разочарованием, подобно Алеко, герою ранней пушкинской поэмы «Цыганы». В этом герое Пушкин впервые изобразил «тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут». Они больше «не ходят в цыганские таборы искать … своих мировых идеалов … [они] ударяются в социализм … ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно», чтобы найти счастье не только для себя, но и для всего человечества. «Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться». Разумеется, только «“избранные”, лишь десятая доля забеспокоившихся» становятся выдающимися странниками, но «остальному огромному большинству не видать чрез них покоя»[409].

По Достоевскому, не только «лишние люди» вроде пушкинского Евгения Онегина и лермонтовского Печорина олицетворяют духовное странничество, но и все идеологические герои в литературе или реальной жизни, которые посвящают себя служению тому или иному идеалу. По мнению Достоевского, этих героев (и героинь) неизменно постигнет неудача, если они будут оставаться оторванными от настоящей жизни и станут искать Царства Божия в социальных утопиях, а не у себя в душе.

Рассказчик «Перекати-поля» (1887) Чехова во время посещения Святогорского монастыря обнаруживает, что тысячи человек, включая бесчисленное количество паломников, собираются там на день Иоанна Богослова и Николая Чудотворца. Эти большие толпы народа не вызывают у него воодушевления. «Глядя на сумятицу, прислушиваясь к шуму, казалось, что в этой живой каше никто никого не понимает, все чего-то ищут и не находят»[410].

После того как его просят разделить номер с другим гостем, автор знакомится с Александром Иванычем, 22-летним юношей неопределенного происхождения. «Не хотелось думать, что это один из тех праздношатаев-пройдох, которыми во всех общежительных пустынях, где кормят и дают ночлег, хоть пруд пруди и которые выдают себя за семинаристов, исключенных за правду», то есть тех, кто притворяется преследуемым интеллигентом[411]. Александр Иваныч оказывается евреем, принявшим православие, который вырос в грязи и нищете в маленьком городке и не знал ничего, кроме Талмуда. Сбежав оттуда, он занимался то одним видом деятельности, то другим, покалечился и наконец принял православие. Когда автор спрашивает, почему он решил отвергнуть нечто столь фундаментальное, как родная вера, Александр Иваныч не может дать ему вразумительного объяснения. Он лишь отвечает, что Новый Завет является продолжением Ветхого: «Фраза, очевидно, чужая и заученная и которая совсем не разъясняла вопроса. … Оставалось только помириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот же самый беспокойный дух, который бросал его, как щепку, из города в город и который он, по общепринятому шаблону, называл стремлением к просвещению»[412]. Судя по восторгу, с которым он смотрит на религиозную процессию, он обратился в христианство не ради выгоды.

Автор дает ему пару башмаков, и Александр Иваныч выражает свою радость словами: «Я бы поблагодарил вас, но знаю, что вы благодарность считаете предрассудком», как и подобает нигилисту[413]. Принял ли он сам убеждения интеллигенции или полагал, что их придерживается автор?

Далее рассказчик рассуждает о том, сколько таких людей в России:

«Среди богомольцев не одна сотня таких же скитальцев ожидала утра, а еще дальше, если суметь представить себе всю русскую землю, какое множество таких же перекати-поле, ища, где лучше, шагало теперь по большим и проселочным дорогам …. Засыпая, я воображал себе, как бы удивились и, быть может, даже обрадовались все эти люди, если бы нашлись разум и язык, которые сумели бы доказать им, что их жизнь так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая»[414].

Возможно, начитанным странникам духа не помешало бы такое доказательство.

«Непрерывный ряд верований»

Бердяев был прав: как духовные странники переходили из одного святого места в другое, так и образованные странники метались от одной просвещенной идеи к другой. Григорий Петрович Лихарев, герой чеховского рассказа «На пути» (1886), является типичным представителем таких образованных русских людей или, как он сам признает, всех русских в целом. Как только одна непогрешимая истина его подводит, он бросается к другой. Постоянные разочарования не учат его осторожности или скептицизму. Абсолютно уверенный в своей настоящей философии, как и в других философиях до нее, он совершенно нетерпим к тем, кто думает иначе.

Мы встречаем Лихарева в дороге или, в соответствии с названием, на пути – в прямом и переносном смысле этого слова. В канун Рождества за стенами постоялого двора, где Лихарев со своей восьмилетней дочерью спят в «проезжающей комнате», бушует вьюга. Несмотря на то что у Лихарева были грубые и тяжелые черты лица, вместе они «давали нечто гармоническое и даже красивое. Такова уж, как говорится, планида русского лица: чем крупнее и резче его черты, тем кажется оно мягче и добродушнее»[415]. Очевидно, перед нами самый простой русский человек.

Вьюга похожа то на разъяренного цепного пса, то на звуки борьбы с «рыданием, визгом, сердитым ревом». «Что-то бешеное, злобное, но глубоко несчастное с яростью зверя металось вокруг трактира и старалось ворваться внутрь. … Во всем этом слышались и злобствующая тоска, и неудовлетворенная ненависть, и оскорбленное бессилие того, кто когда-то привык к победам»[416]. В этом маленьком отрывке трижды встречаются слова, производные от «злобы». Они описывают атмосферу, символическую и реальную, в которой происходит путешествие Лихарева.

Вскоре появляется молодая барышня, барышня Иловайская. Она расстроена тем, что не сможет ночью добраться до места своего назначения, хотя ехать до него всего несколько верст. Маленькая девочка смотрит, как она слой за слоем снимает теплую одежду, пока перед ней не оказывается женщина, напоминавшая «портреты средневековых английских дам». Жалобы девочки вынуждают мужчину и гостью начать ее утешать. Лихарев говорит с ней «тоном, каким подвыпившие мужья извиняются перед своими строгими супругами», и Чехов несколько раз