Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Манеры интеллигентов отвращали Герцена, который так и не отрекся от аристократических привычек, характерных для прежнего поколения. «У каждого был какой-нибудь тик, – писал он в статье о новых интеллигентах, – лишние и желчевые люди, и сверх этого личного тика, у всех один общий – какое-то снедающее их, раздражительное и свернувшееся самолюбие. … Все они были ипохондрики и физически больные, не пили вина … и напоминали монахов, которые из любви к ближним доходили до ненависти ко всему человеческому …. Половина их постоянно каялась, другая – постоянно карала»[346]. Герцена в особенности раздражали их самодовольство и «директорский распекательный слог, презрительный и с прищуренными глазами …. Тон не безделица».

В своих романах «Отцы и дети» (1861) и «Новь» (1877) Тургенев рисовал как серьезные портреты, так и карикатуры интеллигентов, порой на одних и тех же страницах. В «Отцах и детях» они встречаются. Когда Ситников тащит Аркадия и Базарова в гости к Кукшиной, они замечают, что она изо всех сил пытается вести себя непринужденно, как подобает настоящей интеллигентке. Глядя на нее, так и хотелось спросить: «Ты скучаешь? Или робеешь? Чего ты пружишься?» Сворачивая папиросу «побуревшими от табаку пальцами», она цитирует авторитетных нигилистов, чтобы оправдать опровержение всех авторитетов. Она то и дело упоминает одобряемые имена – Либих, Маколей, Прудон – или бравирует своими прогрессивными взглядами. «Вы, говорят, опять стали хвалить Жорж Санд, – отчитывает Кукшина Ситникова. – Как возможно сравнить ее с Эмерсоном! … Она, я уверена, и не слыхивала об эмбриологии, а в наше время – как вы хотите без этого? (Евдоксия [Кукшина] даже руки расставила)»[347].

Кукшина сообщает Базарову, что собирается поехать в Гейдельберг, а когда он спрашивает, почему именно туда, отвечает: «Помилуйте! Там Бунзен [химик]». За обедом Кукшина «болтала без умолку; Ситников ей вторил. Много толковали они о том, что такое брак – предрассудок или преступление», и о подобной прогрессивной бессмыслице[348]. Это обсуждение перекликается с образцовой дискуссией из романа «Что делать?». Там Лопухов, Вера Павловна и их гости оживленно толковали о «химических основаниях земледелия по теории Либиха; о законах исторического прогресса, без которых не обходился тогда ни один разговор в подобных кружках, и о великой важности различения реальных желаний … от фантастических»[349].

Освободители и пушечное мясо

Хотя идеология интеллигенции претерпевала изменения, одно положение оставалось неизменным: особая роль всегда отводилась самой интеллигенции. Малочисленная интеллигенция благодаря своим теоретическим озарениям и полной отдаче делу могла произвести революционные изменения и способствовать торжеству справедливости в России и, возможно, во всем мире. Начиная с идеи Лаврова о «критически мыслящих личностях» и заканчивая ленинским представлением о партии как «авангарде» рабочего класса, интеллигенция и в особенности ее просвещенная часть предположительно представляла собой группу незаурядных людей. «Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар», – якобы сказал Архимед. Для интеллигенции идеология являлась такой точкой опоры и рычагом для укрепления своей власти.

С самого начала Достоевский был знаком с экзальтированным мнением интеллигенции о самой себе. Раскольников делит человечество на две части: многочисленных «людей настоящего» и немногих «людей будущего». Последние, маленькая группа «необыкновенных» людей, несут прогресс и «новый мир», в то время как первые, то есть большинство «обыкновенных» людей, которые «должны жить в послушании и не имеют права переступать закон», защищают прошлое. Они существуют в качестве этнографического «материала для зарождения себе подобных …. [Они] живут в послушании и любят быть послушными»[350].

Из-за того что они выдвигают новые идеи, эти необыкновенные люди обладают правом и даже обязанностью уничтожать старые правила и совершать то, что другие считают преступлением. «Но если ему надо для своей идеи перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя … может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь», – объясняет Раскольников. К примеру, «если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек … то Ньютон имел бы право и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать свои открытия известными всему человечеству»[351]. Революционеры из романа «Бесы» поднимают ставку до «ста миллионов голов»[352].

Критики, перефразирующие доводы Раскольникова, часто называют их его «наполеоновской» теорией и приводят примеры героических нарушителей закона: «Ликург, Солон, Магомет, Наполеон и т. д.»[353]. Однако основная идея заключается в существовании множества «делений и разрядов» необыкновенных людей, куда входят не только редкие гении, подобные Наполеону. Все вместе они образуют группу особо просвещенных[354]. Великий специалист в области общественных наук, Раскольников полагает, что порядок разделения людей на два основных разряда и их множественные подразделения, «должно быть, весьма верно и точно определен каким-нибудь законом природы. … Но определенный закон непременно есть и должен быть; тут не может быть случая»[355].

Раскольников колеблется между теориями, которые хотя и являются несовместимыми друг с другом, оправдывают его право убивать. Словно не теории эти подтолкнули его к такому выводу, а его выводы привели к созданию оправдывающих их теорий. «Примется ли интеллигенция в скором времени рассуждать подобным образом?» – вероятно, таким вопросом задавался Достоевский. Друг Раскольникова, Разумихин, выражает опасения автора: «Оригинально во всем этом, – и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, – это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже…»[356].

Некоторые интеллигенты выступали за пробуждение людей при помощи «просвещения», но первая значительная попытка провалилась. Как мы увидим в главе 4, хождение в народ 1874–1875 годов не встретило понимания и зачастую сталкивалось с прямым сопротивлением со стороны самого народа (крестьян). Даже если людей и возможно было просветить, этот процесс занял бы длительное время. Большая часть интеллигенции чувствовала, что времени ждать нет. Другой альтернативой оставался терроризм со стороны группы обученных убийц или маленькая политическая партия в духе якобинцев, которая могла бы взять власть силой.

Некоторые интеллигенты, разочарованные хождением в народ, образовали террористическую партию «Народная воля». И, разумеется, маленькая группа организованных революционеров – большевики Ленина – захватила власть в результате октябрьского переворота 1917  года. Ленин знал, что эту стратегию сформулировал еще в 1860-х годах теоретик Петр Ткачев, которого иногда называют «первым большевиком». «Неужели вы не понимаете, – задавал вопрос Ткачев, – что революция … тем-то и отличается от мирного прогресса, что первую делает меньшинство, а второй – большинство? Неужели вы не понимаете, что революционер … тем-то и отличается