Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«У социал-демократов страсть годовщин и табельных дней не жиже, чем у царской фамилии. Есть в году дежурные революционные даты, в которые непременно надо бастовать: 9 января; и ленский расстрел 4 апреля; и конечно 1 мая …. И все всплывавшие вдруг даты были обязательны к стачке, и только изменники рабочего класса могли уклоняться от них»[294].

Некоторые даты были посвящены определенной группе или партии, другие считались общими. Такие различия являлись незначительными, объясняет рассказчик в «Августе Четырнадцатого», поскольку «все разъединения русской интеллигенции в конце концов второстепенны, вся русская интеллигенция в конце концов есть одно направление и одна партия, слитая в общей ненависти к самодержавию»[295]. Несмотря на свои различающиеся революционные симпатии, тети Вероники, Адалия и Агнесса, постоянно упоминают то одну, то другую дату, точно так же, как американцы упоминают 4 июля, словно значение каждой даты является чем-то само собой разумеющимся. К тому же Агнесса была «суеверная к датам: “А кто заметил, в какой день началась война? В день подавления Свеаборгского восстания! Это будет – историческое возмездие!”»[296]

Потрясенная тем, что Вероника интересуется искусством, а не революционной политикой, Адалия жалуется: «Нам … непонятно, как можете вы пренебречь великой священной традицией от самих декабристов?»[297] Тети используют в речи особый жаргон, указывающий на их принадлежность к интеллигенции: «столыпинский галстук» (петля виселицы), «дело» (революционный акт, например политическое убийство), «история» (сущность, действующая самостоятельно) и множество других выражений. Люди приносили «ганнибалову клятву» уничтожить самодержавие. Новички изучали мартиролог и должны были соблюдать ритуалы посвящения. «В наше время, – с воодушевлением вспоминает Адалия, – благословляли девушек – да тебя же, Неса! – портретом [террористки] Веры Фигнер как образом. И ведь это определило твою жизнь, правда?»[298] Чем больше ритуалов, дат, выражений и традиций человек узнавал, тем крепче утверждалась его идентичность как интеллигента.

Критерий второй: убеждения

Интеллигенты разделяли или должны были разделять систему убеждений, в особенности касавшихся политики. Историки не раз отмечали эту странную форму отождествления. Мартин Малиа писал, что «ни одна система социального анализа, известная самой интеллигенции либо впоследствии разработанная современной социологией, не предусматривает наличия “класса”, объединенного лишь “самосознанием”, “критическим мышлением” или моральной страстью»[299]. Эта русская концепция приглянулась людям и за рубежом. «Одним из ключевых понятий, позаимствованных из России, – писала Лори Манчестер, – является понятие интеллигенции [в русском смысле этого слова]»[300].

Лидер меньшевиков Федор Дан тоном, не терпящим возражений, провозглашал прописную истину о том, что интеллигенция – это «отдельная группа, объединенная едиными политическими воззрениями». И хотя эта группа включает целый диапазон мировоззрений и партий, «для всех образованных людей в ее составе характерен политический и социальный радикализм»[301], объяснял Дан. Для некоторых публицистов, включая Дана, образованные люди, не разделявшие эти взгляды, не были по определению интеллигентами. Для остальных, таких как историк-интеллектуал Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский, подобающие убеждения не являлись определяющими для интеллигенции, а представляли собой эмпирический факт[302]. В этом случае факт мог видоизменяться, и в последние годы существования царского режима именно это и начало происходить.

В любом случае интеллигенцию связывала и делала ее единой группой именно идеология. Вероятно, поэтому Соня из «Августа Четырнадцатого» была так уверена, что «вся интеллигенция – за революцию»[303].

Престиж интеллигенции был настолько высок, что с самого начала ее идеология стала «критерием суждений» для респектабельного общества в целом. Как отмечал Добролюбов в своей статье о тургеневском романе «Накануне» (1860), «теперь даже люди, в душе не любящие прогрессивных идей, должны показывать вид, что любят их, для того чтобы иметь доступ в порядочное общество»[304]. Тихомиров соглашался с ним: эти «чисто революционные принципы» интеллигенции «считают фундаментом ее философии те, кто не считает себя … принадлежащим к революционному лагерю»[305]. Одна из причин того, почему столь сложно найти определение интеллигенции, заключается в том, что в тени этой основной группы находилось так много разных людей.

И хотя предписанные интеллигентские убеждения отличались в зависимости от эпохи и группы, они всегда включали некоторую форму социализма или анархизма и почти всегда – материализм и атеизм[306]. Историк Ричард Пайпс отмечал, что «материализм, прагматизм и позитивизм стали идеологией русской интеллигенции и проверкой на принадлежность к этой группе. Тот, кто верил в Бога и бессмертие души, пусть даже и являлся при этом “просвещенным” и “прогрессивным” человеком, не мог называть себя интеллигентом»[307]. Вера Толстого также исключала его из рядов интеллигенции.

Значение слова «социализм» почти всегда было расплывчатым и обычно ограничивалось объяснением, которое дает Базаров в «Отцах и детях»: наше дело сейчас – разрушение, а те, кто придут после нас, сами решат, что строить.

Понимаемый в таком ключе социализм был не столько экономической доктриной, как, например, принадлежащие государству средства производства и распределение, сколько утопическим представлением о мире, в котором зло искоренено раз и навсегда. Террористка Вера Фигнер объясняла, что «вначале интуитивно приняла идею социализма», осознавая, что она означает лишь «альтруистическое мышление … равенство, братство и всеобщее счастье»[308]. У этого слова не было определенного значения, которое можно было бы исследовать рациональным путем. По словам Солженицына, оно представляло собой «расплывчатое радужное представление о чем-то хорошем, благородном, о равенстве, всеобщности, справедливости; вот, наступят они – и всем сразу станет хорошо, и в обществе не будет недостатков»[309]. «А установить завтра социалистическое распределение, – заявляет Матвей в романе “Октябрь Шестнадцатого”, – и сразу всем хватит, еще и с избытком. Голод прекратится на второй день революции. Всё появится …, и наступит даже изобилие. Да с каким энтузиазмом будут всё производить!»[310]

Подобно терминам «революция» и «народ», социализм являлся «волшебным словом … само звучание которого было волшебным», как говорил левый эсер Исаак Захарович Штейнберг[311]. Это был символ веры в то, что все проблемы – не только социальные, но и такие, как смерть и другие неприятные факты, – имеют социальные причины и могут быть разрешены революционным захватом политической власти во имя правильной идеологии[312]. По словам Гершензона, «общественное мнение … категорически уверяло, что вся тяжесть жизни происходит от политических причин: рухнет полицейский режим, и тотчас вместе со свободой воцарятся и здоровье, и бодрость. … Все слепо верили этому утверждению, снимавшему с личности всякую вину. Это было одною из причин, придавших надеждам на революцию характер религиозного хилиазма [т. е. утопизма]»[313]. Никто не отвечал за свои поступки, потому что они полностью определялись социальным окружением, единственно ответственным за все преступления. Как и во всех утопических проектах, у зла была одна причина, и мыслитель-утопист знал, как