Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

В отличие от них, авторы «Вех» провозглашали «практическое первенство духовной жизни над внешними формами общежития» и указывали на ужасающие нравственные качества интеллигентов в повседневной жизни[314]. Почему мы должны верить, что люди, которые не могут устроить свою жизнь, сумеют устроить жизнь всех остальных, а те, кто сейчас ведет себя дурно, станет хорошим, как только превратится в политического диктатора?

Как часто повторяли просвещенные персонажи романа «Что делать?», не существует «человеческой природы», поскольку люди способны меняться до бесконечности. Все мыслители-утописты разделяют это мировоззрение, потому что как иначе можно искоренить человеческие злодеяния?[315] Именно это мировоззрение подтолкнуло Советский Союз к тому, чтобы на много лет запретить генетику, которая полагала, что поведение не всегда определяется социальными причинами. Согласно русскому утопизму, новый человек должен был безгранично совершенствоваться и возвыситься над предыдущими поколениями и всеми жителями капиталистических стран. Троцкий красноречиво выразил этот интеллигентский трюизм: «Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее …. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины»[316].

И хотя социализм с логической точки зрения не включает атеизм, интеллигенция обычно считала их почти синонимами. Сергей Булгаков отмечал: «Атеизм есть общая вера, в которую крещаются вступающие в лоно церкви интеллигентски-гуманистической». Вовсе не являясь противоречивым, продолжает Булгаков, атеизм считается «само собою разумеющеюся ее особенностью, о которой даже не говорят, как бы признаком хорошего тона». Никакие аргументы не должны оправдывать атеизм, который, как это ни парадоксально, «берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры», несомненно, отражая тот факт, что многие значительные представители интеллигенции вышли из духовной среды[317]. Как любил говорить Достоевский, русские люди не принимают атеизм, они в него верят.

Доводя каждую идею до крайности, интеллигенция, как правило, делила весь мир на добро и зло безо всякой середины. Вспомните, что писал Петр Заичневский в своем кровожадном манифесте 1862 года: «Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против – тот наш враг»[318]. Сохранять терпимость к чужому мнению или уважать взгляды тех, кто с ними не согласен, считалось проявлением недостатка преданности делу. Известно высказывание Елены Штакеншнейдер о так называемой второй цензуре: «Я однажды отважилась сказать моим подругам, что не люблю Некрасова; что не люблю Герцена – не отважилась бы. … И имеем мы теперь две цензуры и как бы два правительства, и которое строже, – трудно сказать»[319]. Когда сам Герцен под конец жизни начал отдавать предпочтение постепенным, а не революционным изменениям, то отмечал, что «высказывать это в том кругу, в котором мы живем, требует если не больше, то, конечно, не меньше мужества и самостоятельности, как брать во всех вопросах самую крайнюю крайность»[320].

Даже Петр Лавров, который верил, что «нет других принципов, кроме индивидуальных», предвидел коллективное насилие, вынуждающее каждого человека согласиться с общепринятой точкой зрения:

«За пределами несущественного прекращается свобода действия членов партии и ее терпимость в отношении лиц, вне ее стоящих. Кто из ее членов переступил этот предел, тот более не член ее, а ее враг. Кто из личностей, вне ее стоящих, расходится с нею в существенных вопросах, тот тоже враг ее. Против этих врагов партия направляет и должна направить всю силу своей организации … всеми своими средствами, сосредоточивая свои удары»[321].

Стоит отметить, что многие либералы, несмотря на утверждаемую ими веру в конституционную демократию, разделяли эту идею нетерпимости. В эссе о Василии Маклакове и Павле Милюкове как олицетворении двух типов русских либералов историк Михаил Карпович подчеркивал, что Милюков, хотя и являлся лидером Конституционно-демократической партии (кадеты), возражал против «философии компромисса» Маклакова. На первый взгляд кажется, что суть демократической политики заключается именно в такой философии, однако для Милюкова, как и для всех радикалов, подобное мировоззрение отражало малодушный «релятивизм». Возможно, из-за своего адвокатского опыта, рассуждал Милюков, Маклаков приобрел привычку «увидеть частицу истины на стороне оппонента и частицу заблуждения на своей стороне». Ни один политик, был уверен Милюков, не может позволить себе такого «объективного» отношения. Далее Милюков в очередной раз подтверждал «неумолимое противостояние» партии кадетов манчестерскому либерализму[322]. Был ли он вообще либералом?

Даже если самые влиятельные либералы думали таким образом, значит, влияние интеллигентских радикалов распространялось очень широко. Как мы знаем, подобное мировоззрение грозило превратить литературу в грубую пропаганду. «Вторая цензура» зачастую оказывалась еще более жесткой, чем царская, которая только запрещала («отрицательная цензура»), но не предписывала («положительная цензура») определенные произведения. Чехов предупреждал, что, отмахиваясь от «слизняков и мокриц, которых мы называем интеллигентами», «под флагом науки, искусства и угнетаемого свободомыслия у нас на Руси будут царить такие жабы и крокодилы, каких не знавала даже Испания во времена инквизиции»[323]. Достоевский говорил об интеллигентах как о людях, с гордостью носящих идеологический «мундир»[324].

Как писала историк Марта Богачевская-Хомяк в своем исследовании «Сергей Николаевич Трубецкой: интеллектуал среди интеллигенции в дореволюционной России» (Sergei N. Trubetskoi: An Intellectual Among the Intelligentsia in Prerevolutionary Russia), если под словом «интеллектуал» мы имеем в виду независимого мыслителя, то русский термин «интеллигент», который часто переводят как «интеллектуал», на самом деле ближе к его противоположности[325]. Авторы «Вех» заклинали образованных русских граждан перестать быть интеллигентами и стать теми, кого мы называем интеллектуалами.

Критерий третий: манеры, одежда и образ жизни

 Коль уделите вы немного мне внимания,То расскажу вам, что ж такое я.Я – филантроп,Все остальные – просто шарлатаны.Ведь каждый воспитания дефектВ моих собратьях я стремлюсь исправить ….Но вместе с тем моих собратьев я люблюИ делаю добро, что только в моих силах.Увы! Все говорят вокруг,Будто со мной так сложно согласиться!И, право, я не знаю – почему!  

Уильям Швенк Гилберт, Артур Салливан. «Принцесса Ида» (Princess Ida)[326]

В некоторые периоды, особенно в начале становления интеллигенции, ее представители носили не только образный, но и настоящий «мундир» или нечто близкое к нему. Революционерка Елизавета Ковальская вспоминала, как встретила молодую женщину «с коротко стрижеными волосами … облаченную в одежду, ставшую почти мундиром» радикальных феминисток[327]. По воспоминаниям Скабичевского, для нигилистов 1860-х годов было «обязательным» есть и одеваться особым образом. Манера одежды отвергала общепринятые нормы:

«Желание ни в чем не походить на презренных филистеров простиралось на самую внешность новых людей, и, таким образом, появились те пресловутые нигилистические костюмы, в которых щеголяла молодежь в течение 60-х и 70-х годов. Пледы и