Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

от философа-филистера, что, не ожидая, пока течение исторических событий само укажет минуту, он выбирает ее сам?»[357] В то время как другие марксисты были готовы ждать, пока капиталистические противоречия не приведут к революции, Ленин выбрал момент и совершил свой переворот[358].

Революция осуществлялась не «народом» и позднее «рабочим классом», а во имя него. Крестьяне и рабочие почти никогда не имели права голоса. Народ всегда оставался всего лишь «материалом», «пассивным объектом воздействия, спасаемым народом или человечеством», по словам Сергея Булгакова[359]. По всей вероятности, к этому «спасаемому» человечеству не относился никто из живых людей: деятельность интеллигенции направлена на благо людей будущего. Как излагал Семен Франк:

«Отвлеченный идеал абсолютного счастья в отдаленном будущем убивает конкретное нравственное отношение человека к человеку, живое чувство любви к ближним, к современникам и их текущим нуждам. Социалист – не альтруист; правда, он также стремится к человеческому счастью, но он любит уже не живых людей, а лишь свою идею …. Жертвуя ради этой идеи самим собой, он не колеблется приносить ей в жертву и других людей»[360].

Следовательно, террористы практически не испытывали угрызений совести, убивая десятки случайных прохожих, и постепенно перешли к тактике случайных убийств (бросание бомб в кафе)[361]. Герцен, как и Достоевский, предвидел такой исход. Еще в 1862 году он предупреждал, что для таких революционеров люди служат лишь «пушечным мясом освобождения». «Великая основная мысль революции, – объяснял он, – быстро перегнула в полицию, инквизицию, террор …. Для скорости обращались с ним [с народом], как с материалом благосостояния, как с мясом освобождения, la chair au bonheur public [мясом общественного благополучия], вроде наполеоновского пушечного мяса»[362].

Ленин четко дал понять, что взгляды и желания пролетариев, как индивидуальные, так и общие, не имели значения. «Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат, – объяснял он[363]. – Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать». С ним соглашался Троцкий: «Партия отражает главные интересы рабочего класса … а революционный авангард при необходимости подгоняет отстающих»[364]. Такая позиция была не нова: Ткачев уже давно отстаивал ее. «Поскольку люди не понимают, что для них благо, это благо должно быть им навязано»[365]. Это и есть раскольниковщина в полном смысле слова.

И разве удивительно, что партия в 1922 году разгромила «Рабочую оппозицию», благодаря которой профсоюзы могли получить власть независимо от партии? Или что она никогда не давала советским рабочим право голоса? Некоторые анархисты предвидели подобную тиранию, навязанную самопровозглашенными освободителями, которые стремились контролировать всех остальных в соответствии с гипотетической «наукой». «Монополисты науки», как называл их Бакунин, думали только о своих абстрактных идеях, а не о живых людях. Для Бакунина худшим из таких монополистов был Маркс, а его последователи оказались самыми тираничными «учеными». «По теории г. Маркса, – заявлял он, – народ не только не должен разрушать государство, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников коммунистической партии, словом г. Марксу и его друзьям … которые составят новое привилегированное науко-политическое сословие». Бакунин выступал за «“бунт жизни против науки” или, точнее, “против правительства науки”»[366].

Ян-Вацлав Махайский (созданное им течение называли «махаевщиной») развил эти идеи, которые добрались до Америки и нашли отражение в социологическом исследовании бывшего троцкиста Джеймса Бернхема «Революция директоров» (The Managerial Revolution, 1941). Позднее они легли в основу сочинения югославского диссидента Милована Джиласа «Новый класс» (The New Class, 1957). Изначальная махаевщина характеризовалась бескомпромиссным антиинтеллектуализмом, который иногда, что очень любопытно, находил отражение в весьма интеллектуальных сочинениях. В своей статье «Что же такое, наконец, интеллигенция?», которая способствовала появлению бесчисленных статей на эту тему, представитель махаевщины Евгений Лозинский называл высшее образование формой капитала, а интеллигенцию – классом капиталистов[367]. И хотя анархисты и последователи Махайского выдвигали немыслимые и порой отталкивающие идеи, им удалось предсказать, что русские марксисты превратятся в тиранов во имя свободы.

Интеллигенция после революции: стадия первая

Бердяев напрасно думает, что интеллигенцию уничтожил народ, ради которого она когда-то пошла по жертвенному пути. Интеллигенция сама уничтожила себя, выжигая в себе … все, что не совмещалось с культом силы.

Надежда Мандельштам. Воспоминания[368]

Что же произошло с интеллигенцией, когда часть ее (большевики) захватила власть?[369]. Ответ зависит от того, что мы понимаем под интеллигенцией: после 1917 года это определение становится все более неоднозначным. Имеем ли мы в виду особую группу людей вне зависимости от того, как именно ее называют? Или же мы задаемся вопросом об использовании этого термина, который, особенно в смутные времена, мог изменить свое значение на прямо противоположное?[370]. Или, как напоминал Солженицын, мы хотим приписать интеллигенции то, чем она должна быть?

Давайте проследим за рассуждениями Солженицына и Надежды Мандельштам о послереволюционной интеллигенции. Оба они выделяли три стадии: их появление было обусловлено еще за десятилетие до революции, когда возник новый класс. Изначально маленький, но быстро разрастающийся, этот класс, если бы не захват власти большевиками, мог бы в скором времени обогнать классическую интеллигенцию, «вслед за тем расщепился бы и уточнился сам термин»[371]. Солженицын называл авторов «Вех» создателями нового течения. Надежда Мандельштам соглашалась, что, в отличие от классической интеллигенции, эта новая группа, эта интеллигенция в новом смысле слова, состояла из гуманистических мыслителей, ценивших честь и приличия, которые они отказывались приравнивать к идеологии или сводить к политике[372]. Особое внимание они уделяли внутренней жизни человека[373]. Эти мыслители олицетворяли все то, «чем могла бы быть Россия», если бы не большевистский переворот.

На первой стадии существования советской интеллигенции, на протяжении 1920-х годов, многие интеллигенты, особенно те, кто принадлежал к радикальным партиям, погибли от рук большевиков, а остальные оказались в изгнании. Жизнь за границей была трудной, язвительно замечал Солженицын, зато «отпустила осколкам русской интеллигенции еще несколько десятилетий оправданий»[374]. Еще более резко он описывал оставшихся в Советском Союзе. «Советский режим … перед интеллигенцией приопахнул соблазны», в особенности желание приобщиться к якобы неизбежному социальному прогрессу, и они спешили «осознать пришедшую железную Необходимость как долгожданную Свободу … утопить свое “я” в Закономерности, заглотнуть горячего пролетарского ветра и шаткими своими ногами догонять уходящий в светлое будущее Передовой Класс»[375].

Действительно ли они испытывали этот революционный энтузиазм? Солженицын объясняет, что, в то время как некоторые притворялись, будто