Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Такое впечатление, что, присоединяясь к интеллигенции, человек лишался всех социальных характеристик, – нечто похожее антропологи называют обрядом инициации. Отказываясь от прежней идентичности, он вступал в состояние, называемое Виктором Тернером лиминальностью, то есть «культурной сферой, имеющей мало атрибутов прошлого или вовсе их лишенной». Только после этого человек мог принять новую идентичность со всеми ее атрибутами. Как мы увидим позже, для многих русских интеллигентов эти атрибуты включали в себя форму самой лиминальности, словно переходная стадия процесса являлась для них целью[275].

Отказ от идентичности особо привлекал тех, для кого она была обузой. Евреи переставали быть евреями (Троцкий отрицал свое еврейское происхождение), и ортодоксальные семьи оплакивали своих детей как умерших (сидели шива), когда те присоединялись к группе интеллигентов-радикалов[276]. Крестьяне также теряли свои корни (деклассировались?), о чем зачастую с сожалением отзывались те, кто их идеализировал. Дворяне, точнее, бывшие дворяне больше не смотрели на них с презрением – возможно, подобных изменений было бы невозможно достичь никаким другим способом. Подобно масонам, описанным Толстым в «Войне и мире», интеллигентские круги принимали к себе людей любого происхождения.

Серьезное отношение к своей профессии, если только это не «журналист» и не «революционер», было столь же неприемлемым, как и отождествление с социальным классом. Настоящие интеллигенты считали свою работу временным средством для достижения цели или необходимым злом. Один из персонажей «Бесов» Достоевского спрашивает, разумно ли нанимать инженера, который, как интеллигент, верит во всемирное разрушение[277].

Как отмечал в «Вехах» А. С. Изгоев, средний интеллигент «не любит своего дела и не знает его. Он – плохой учитель … непрактичный техник и проч., и проч. Его профессия представляет для него нечто … побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей»[278]. Человеку не стоит заканчивать университет, чтобы приступать к работе, а следует, подобно Трофимову из чеховской пьесы «Вишневый сад», оставаться «вечным студентом» или, что еще лучше, бывшим студентом, поскольку исключение из университета стало своего рода «нигилистским дипломом», по словам Рональда Хингли[279][280].

В романе Солженицына «Август Четырнадцатого» радикально настроенная Соня вместе со своим приятелем-революционером Наумом спорят с отцом Сони инженером Ильей Исаковичем и его другом, инженером Ободовским[281]. В противоположность типичным представителям интеллигенции Илья Исакович крайне серьезно относится к своей профессии и считает «раскол на революционеров и инженеров» расколом на разрушителей и строителей. «Стыдно, папа! – в ужасе восклицает Соня. – Вся интеллигенция – за революцию!»

Отец не соглашается с ее определением интеллигенции. «А мы – не интеллигенция? Вот мы, инженеры, кто всё главное делает и строит, – мы не интеллигенция?» По мнению Сони, на этот вопрос ответ должен быть отрицательным, и потому она «вскрикивает со страданием». Во время спора «Наум и Соня от … презрения забыли есть».

Для двух инженеров главную проблему представляет отношение интеллигенции к работе. Илья Исакович спрашивает: «На какие средства ваша партия живет? Все-таки явки, квартиры, маскировки, бомбы, переезды, побеги, литература – откуда деньги?» Как всем известно, большая часть средств была получена путем «экспроприации» (эвфемизм «грабежа»), и потому Наум с негодованием отказывается отвечать. «Вот то-то и оно, – заключает Илья Исакович. – Вас – тысячи. И никто давно не работает. И спрашивать не принято. И вы – не эксплуататоры». Для Солженицына «инженеры» олицетворяют путь, от которого отказались, когда принесли в жертву тоталитаризму будущее России.

Критерий первый (продолжение): идентичность и личное

Идеальный интеллигент отвергал не только свой социальный класс и профессию, но и личные отношения. Редактор «Книжного вестника» Николай Курочкин наставлял своих сотрудников: «Журналисту следует отделять себя от личных пристрастий и желаний. … Осознание того, что он является полезным и истинным слугой общества, служит единственным моральным убеждением журналиста»[282]. Интеллигенты воспринимали слово «единственный» в данной фразе очень серьезно. В крайних случаях они даже порывали с семьей или, как выразился Тихомиров, «становились врагами своих братьев, своих ближайших родственников»[283]. Террористическая организация «Ад», в которую входил человек, пытавшийся в 1866 году убить царя, требовала, чтобы ее участники не только порвали с семьями, но и отказались от своих имен. Исполнительный комитет группы «Народная воля» требовал полного подчинения идее: «Поклясться отдавать все свои духовные силы революции, ради этого отказаться от семейных уз и личных отношений, от любви и дружбы. … Отказаться от частной собственности. … Отдавать всего себя тайному обществу, отказаться от личной воли»[284].

Но лучше всего известна формулировка террориста Сергея Нечаева. Превратившись в революционера, интеллигент становится:

«человеком обреченным. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. … Он в глубине своего существа … разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условностями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить»[285].

Читая о требовании отказаться от собственности, имени и «этого мира», мы понимаем, почему интеллигенцию часто сравнивали с монашеским орденом[286]. В романе Бориса Савинкова о террористах-интеллигентах «То, чего не было» сестра главного героя понимает, что он не пишет ей, потому что, как учит Евангелие от Луки, «если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником»[287].

Как отмечали многие исследователи, классический интеллигент был отпрыском священника или студентом-семинаристом (а зачастую и тем и другим), и эта связь была настолько тесной, что назвать кого-то семинаристом было все равно что назвать его, выражаясь нашими терминами, «красным»[288]. Бывшими семинаристами были Чернышевский и Сталин[290].

Разумеется, не каждый интеллигент заходил так далеко, как и не каждый христианин становился монахом. Большинство интеллигентов не порывали со своим сословием и профессией, не говоря уже о семье и друзьях, но даже они с уважением относились к тем, кто выбрал этот путь. «Хотя лишь немногие способны осуществить эту мечту, живущую в сердце интеллигента, – замечал Сергей Булгаков, – она служит основным критерием суждения»[291].

Критерий первый (продолжение): идентичность и традиция

Называя себя интеллигентами, люди придерживались традиции. «Осознание традиции», по словам историка Филиппа Помпера, часто определяло принадлежность к интеллигенции[292]. Интеллигенты сверялись со «святцами интеллигенции», как замечал Сергей Булгаков[293].