Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Порфирий Петрович имеет в виду отвергнутую Толстым «военную науку», и этот скептицизм он распространяет и на криминологию. Толстой описывает генерала Мака, который с забинтованной головой явился в штаб генерала Кутузова сразу после потери своей армии. «Вы видите несчастного Мака, – проговорил он сорвавшимся голосом»[83]. Ждет ли такое же поражение Раскольникова? Читает ли Порфирий Петрович «Русский вестник»?

«Война и мир» по объему намного больше «Преступления и наказания», и потому следующий роман Достоевского, «Идиот», также мог печататься частями в «Русском вестнике» рядом с романом Толстого. В нем также можно найти отсылки к Толстому и ответы, содержащие намеки на это произведение. Критики часто отмечают, что героя «Идиота» зовут Лев Николаевич, как и самого Толстого, в то время как фамилия Мышкин, по-видимому, является антонимом фамилии Толстого. Однако связь между двумя романами является еще более тесной.

На страницах февральского номера журнала за 1866 год также была напечатана часть романа «Армадэль» (Armadale) Уилки Коллинза в русском переводе. В разделе под названием «Русская литература» размещался обзор «Истории России» Сергея Соловьева – монументального исторического произведения. Подписчики также могли найти в нем отрывки из записных книжек писателя Сергея Глинки и новое стихотворение одного из величайших русских поэтов Афанасия Фета.

Но и это еще не все. Я. К. Грот в своей статье о поэте XVIII века Державине отстаивает его личную и поэтическую репутацию в свете недавних литературных и политических обвинений. Из статьи Н. А. Попова «Варшавское герцогство» читатели узнают о европейской политике с 1808 по 1812 год, в центре которой находится Польша. Генерал Ростовцев, герой статьи Н. А. Семенова, был государственным деятелем, ботаником и, что самое важное, значительной фигурой в освободительной реформе 1861 года. В эссе, посвященном книге «Московская флора, или Описание высших растений и ботанико-географический очерк Московской губернии», приводятся аргументы против привычки русских ботаников рассматривать воображаемые научные теории до завершения основной описательной работы. Николай Иванович Субботин, автор статьи о секте старообрядцев, был профессором Московской духовной академии на любопытно названной Кафедре истории и обличения русского раскола[84].

В апрельском выпуске были опубликованы продолжения «Преступления и наказания», «1805 года» и «Армадэля», а также произведение Божены Немцовой – писательницы периода чешского национального возрождения. Н. А. Веселовский, автор статьи о музыке славян, впоследствии станет одним из крупнейших русских литературных историков и теоретиков. Дневник австрийского дипломата Корба с язвительной критикой русской натуры и традиций, очевидно, должен был задеть читателей за живое. Статья об американском протестантизме и его связи с православием отражала надежду славянофилов на то, что протестантские лидеры обратятся в православие. В выпуск также вошли книга по геологии и ежемесячный отчет «Алеко» о европейской политике.

Существовал ли когда-либо прежде такой накал творческой энергии и такое неудержимое стремление впитать как можно больше знаний во всех областях?

Судьба реализма

Давайте подслушаем беседы русских людей о вечных вопросах. Поскольку мы не в состоянии сделать обзор целой цивилизации на протяжении почти двух веков, ограничимся обсуждением писателей, которые исследовали эти вопросы более открыто и глубоко.

Величие русской поэзии не подлежит сомнению, и все же это не самый богатый источник для исследования интересующих нас вопросов. Как писала Вулф и ее современники, русская проза, благодаря которой русская литература и приобрела мировую известность, обращается к философским поискам, которых не встретишь в произведениях других авторов. Ограниченный объем книги не позволит нам затронуть невербальные искусства. За некоторыми исключениями, я с большим сожалением решил отказаться от обсуждения теологии и академической философии.

В советский период партия требовала от писателей, «инженеров человеческих душ», изображать не реальную жизнь людей, а прекрасный коммунистический рай в процессе становления. Разумеется, об ужасах тоталитаризма даже не упоминалось, за исключением короткого периода частичной оттепели в правление Никиты Хрущева и его кампании по развенчанию культа личности. Призыв к «искренности», который был высказан Владимиром Померанцевым в статье «Об искренности в литературе» (1953), являлся вызовом официальной линии партии.

В этом контексте реализм (в противоположность нереалистичному соцреализму), в отличие от Запада, где он уже вышел из моды, превратился в нечто поразительное. В нем уверенно выражалась насущная нравственная потребность в таких людях, которые, по словам Солженицына, «живут не по лжи». Реализм требовал смелости, и искусство прошлого – бескомпромиссная верность подлинному опыту, описанному в произведениях русской классики – стало авангардным. «Вероятно, ни одно крупное произведение за последние 60 лет, – писал Роберт Чандлер о смелом романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», – в такой мере не затронуто влиянием модернизма»[85]. То же самое можно сказать о рассказах Варлама Шаламова и романах Солженицына.

В тени ГУЛАГа творчество вне пределов реалистической традиции, если только оно не обращалось к нравственным вопросам с серьезностью Толстого и Достоевского, многим казалось предательством духа русской литературы. Модернизм в виде необоснованного формального экспериментирования, отвержения традиций ради эпатажности и пустых революционных актов вызывал неприязнь у Солженицына, который осуждал «ложно понятый “авангардизм” – звонкий, нетерпеливый “авангардизм” во что бы то ни стало». По его мнению, русские модернисты начала XX века подготовили почву для большевистского разрушения искусства. «Сотрясательная революция, прежде чем взорваться на улицах Петрограда, взорвалась в литературно-художественных журналах петроградской богемы»[86].

Но еще хуже, по мнению Солженицына, был постмодернизм. Модернисты начала XX века не могли представить, куда приведет их революционность, но постмодернисты жили и творили в тот период, когда тоталитарная катастрофа стала реальностью. Зацикленные на собственной личности произведения в тени Освенцима и Колымы казались возмутительными, в то время как нравственный релятивизм и отказ от «истины» в качестве мировоззрения были недоступны пониманию. Так существовали ли вообще нацистские газовые камеры и пыточные камеры Лубянки? Эти мнимо интеллектуальные доктрины, по замечанию Солженицына, отвергали весь опыт XX столетия, усвоенный невероятно большой ценой. «Великой ложью была коммунистическая догматика, да, – но, дескать, и никаких истин вообще не существует, и не стоит труда их искать; и не стоит труда пробиваться к какому-то высшему смыслу»[87]. Постмодернизм являлся предательством всего того, о чем писали русские классики. «И – отталкивающим движением большой досады – признается никуда не годной классическая русская литература, которая не гнушалась действительности и искала истину. … И вот сегодня в России снова стало модно – высмеивать, свергать и выбрасывать за борт великую русскую литературу, всю настоянную на любви к человеку, на сочувствии к страдающим»[88]. Не поддерживая полностью отношение Солженицына к русскому модернизму и постмодернизму, представители которого создали немало значительных трудов, я ограничусь реалистической традицией в широком смысле этого слова.

Русский реализм, как и Российская империя, постоянно захватывал