Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Но тут его рука вновь стала болеть, что очевидно, как он чуть только ударился о телегу и тут же скрутился, приседая на корточки.

Выждали немного времени, пока офицер хоть как в себя не пришел и не выпрямился, при этом был заплаканный. Но не хныкал, держался. Слезам только не прикажешь.

— Ваше благородие, — сказал я корнету. — Снять с пленных оружие, трофейных лошадей навьючить, запрячь в телеги добрых, коней, часть телег оставить и уходить. Через тридцать минут полк будет здесь.

Корнет устало и болезненно усмехнулся.

— Вашбродь, там это… у ляхов нашли. Может выпьете, да полегчает? — участливо спросил Потапыч, передавая открытую бутылку офицеру.

Он отпил, закашлялся, часть жидкости брызнула из его рта. Послышался через множество других, аромат коньяка. Я даже сам слюну сглотнул. Но корнет бутылку не оставил. Второй его глоток был уже выверенным, жидкость пошла по офицерскому пищеводу, наверное, и согревая и убирая дрожь.

— Выражаю удовольствие, фельдегерь, — сказал он.

— Рад стараться, — лихо ответил Потапыч.

— Ты уже второй раз за день решаешь за меня, Белавин, — рассматривая бутылку в руке, говорил офицер.

— В первый раз вышло неплохо, ваше благородие, — попытался я сказать лихо, шутливо.

— Это я ещё решу. — Он опёрся здоровой рукой о телегу и поднялся. — Оружие собрать! Лошадей в упряжь! Через пять минут выступаем!

— Куда, ваше благородие? — спросил Потапыч.

— А вон… разумника и спросим, — усмехнулся корнет, начиная несколько хмелеть.

— К армии Багратиона, — ответил я раньше корнета. — Хватит отступать каждому по отдельности. По дороге соберём всех, кто отбился от своих, и приведём в строй.

«Или ты на кого сдашь командование?» — подумал я, подозревая и другие мотивы офицера.

Корнет медленно повернул ко мне голову.

— Смелый ты сегодня, Белавин. При ком ином… при офицере, за слова такие и плеткой полосну, так и знай.

— Головой приложило, ваше благородие, — вновь я решил перевести в шутку, в том числе предоставляя возможность и корнету сохранить лицо.

Несколько егерей усмехнулись. Даже Потапыч расправил седые усы.

Корнет посмотрел на дорогу, на поднимавшуюся пыль и махнул здоровой рукой.

— Слышали младшого? Идём к Багратиону. Всех отставших и способных держать оружие забираем с собой. Как там еще по дороге будет…

Солдаты молчали, но теперь в их лицах не было прежней обречённости.

Если уж мне выпало оказаться в этой войне, я пройду её вместе с ними.

Сегодня мне повезло: рядом оказался офицер, который сумел выслушать рядового. В следующий раз мог попасться другой. Тогда меня отправят чистить котлы или накажут за разговоры не по чину.

Чтобы защищать Россию не в одном случайном бою, мне требовалось право отдавать приказы. Офицерский чин, а вместе с ним — дворянство. Для сына солдата путь почти закрытый.

Почти.

Если я действительно хотел помочь России выстоять, придётся сделать невозможное возможным. Стать офицером, подняться выше и провести этих людей через всю войну.

Для начала требовалось пережить ближайшие полчаса.

Глава 4

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

— Нужно кончать с врагом, собрать трофеи и уходить с тракта, — жестко, диктуя свою волю, сказал я еще на тракте.

Говорил я не корнету, понятно, что тон с ним не может быть таким категоричным. Но егеря, несколько пехотинцев, что еще оставались с нами, все они, очень желательно, чтобы привыкали к моим приказам. Нужны люди, которые будут думать моими нарративами. Так легче примет решение и наш офицер.

Я честолюбивый человек? Да, немного, как мне кажется. Но за свою прошлую жизнь нередко встречал таких сказочных дебилов, которым приходилось временно подчиняться, в том числе и в армии… Не хотелось, чтобы и сейчас это было.

Корнет? Достойный, с поправкой на молодость. А вот остальные… Представляю, что все, ну кроме меня и корнета, не умеют даже писать, читать, сложить дважды два. Как таким подчинятся и ждать от них адекватности? Но может я ошибаюсь? Все же не машина, а человек. Хотя и машины часто ошибались в моей первой жизни.

В это время корнет пошел выяснять с казаками. Те раздевали убитых поляков до исподнего. А нашему офицеру это не понравилось. Нельзя, по его мнению, уподобляться врагу.

Не согласен с ним. Все ресурсы, что только можно унести, нужно забирать с собой. А тут и рубаха, снятая с улана на пользу. Как минимум, когда остановимся на продолжительный отдых, порву на лоскуты и прокипячу, чтобы перевязки раненным делать.

— Часть телег придется бросить, предварительно сняв колеса. Добро и порох навьючим на трофейных лошадей. По лесной чащобе с фурами мы не пройдем, конфедераты нас нагонят, — продолжал я, под одобрительные кивки Потапыча командовать егерями, ну и некоторыми еще пехотинцами.

Мимо проходили два казака, которые только ухмылялись, слушая мои приказы. Они тянули еще одну партию трофеев в узлах из мундиров поляков.

— Станичники, а вы не с нами? — спросил я их.

— Токмо ты не зазнавайси, солдатушка. Мы ешо ахвицеру покорны, а не тебе… А трофеи заберем, потом послухаем байки твои, — сказали станичники, подтверждая, что с ними мне легко договориться не получится.

И еще так колоритно вытирая нож, с которого капала кровь.

Для станичника перерезать горло поверженной вражине зазорным не считалось — у иррегулярной кавалерии понятия о правилах ведения войны были, скажем так, весьма специфические и куда более практичные. Да и по карманам богато расшитых мундиров прогуляться — святое дело. А у этих гонористых шляхтичей-уланов было чем поживиться.

Вскоре нашлось и лишнее, страшное доказательство тому, что мы все сделали правильно и ни о каком рыцарском милосердии речи быть не могло. У мертвых поляков по лядункам да за отворотами доломанов обнаружилось в общей сложности более полусотни чужих обручальных колец. На иных, если приглядеться, бурели засохшие пятнышки крови. А одно колечко казак и вовсе вытащил вместе с отрубленной фалангой. Значит, курвы, прямо с пальцами у убитых и пленных резали. И ведь не гнушались серебром, порой и не самым чистым, с примесями.

Не задерживались. Очень скоро отправились в лес.

Идти было скверно: тяжелые фуры с ранеными вязли по самые оси, солдатам то и дело приходилось браться за топоры, рубить подлесок и гатить дорогу валежником. Но наш юный командир словно и не замечал ни непролазной грязи, ни стонов позади. Гарцуя в седле, он на голубом глазу вещал о том, как лихо командовал обороной и как блестяще смог одолеть проклятых поляков.

Выпил парнишка чуть лишнего. А бутылку с французским коньяком попробуй отбери. Уже и рука не