Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Ваше благородие? Как прикажете? — спросил старик, но уже кивал егерям, чтобы те готовились.

Корнет уже был рядом, выбрался из-за баррикады.

— Алягер, ком алягер, — сказал корнет, при этом он смотрел на двух убитых наших товарищей, бывших в поле зрения, может еще и додумал о других, которые так же сегодня сложили головы. — Они майора добивали, они стреляли уже в тех, кто сдавался им! Я видел…

Наш офицер терялся. Он говорил тихо, словно бы чтобы никто еще его не слышал. Но приказ получен, точнее, одобрено рациональное предложение.

Потапыч только кивнул мне, потом подошел к пяти егерям, не говоря им ничего, хлопнул по плечам братушек, показывая направление. Еще двое бойцов поняли ранее по жестам и уже ждали других, выйдя за заграждение из телег, держа наготове ружья, направленные не стоящих уланов.

— На колени, курвы! — выкрикнул я, не понимая, почему их не поставили на четвереньки. — Руки вверх!

— Ты с чего тут командуешь? — удивился корнет. — Все… боле воли твоей нет, бой закончился.

Я пожал плечами. А Потапыч и сам уже командовал и ставил на колени ляхов. И делал это со злым, я бы сказал, что зловещим азартом.

— А вообще недурно, Белавин. Но более ты тут не… я офицер! Боле только мои приказы, — сказал он и вроде как рука корнета уже не так беспокоила. — Я ведь уже решил, что сию дорогу нам придётся уступить. Не можно идти по такому тракту, где целые полки неприятельские хаживают.

— Рано радуетесь. Выставить охранение! Собрать оружие и патроны! Раненых — в телеги! Еще есть чем заняться, срочно… — сказал я.

Слова вырвались раньше, чем я вспомнил о своём чине и статусе. Вокруг на несколько мгновений стало подозрительно тихо. Рядовой только что отдавал приказы в присутствии офицера, командовал казаками и половиной обоза.

Корнет посмотрел на меня, затем на солдат.

— Слышали Белавина? Исполнять!

Приказ повторять снова не пришлось. Но вот мне, пусть и тихо, но прилетело:

— Не сметь! — прошипел офицер. — Ты что выдумал себе, мужичье? Сейчас не время пороть тебя, но я найду… Я нынче, хоть бы и гусар, но твой офицер, иных нет. Запомни, а то быть тебе битым, Платон.

Хотелось… Ой как хотелось ответить. Но не стоило начинать полемику. Да и если уж по честности думать, то корнет молодой, но не трус, не дурак. И сабля его даже в крови, а я в пылу боя и не увидел, когда он за клинок хватался. Гляди, еще ума наберется… духа, решимости… Что-то много чего ему набираться нужно.

Но во мне говорила некоторая обида.

Вот как можно русскому офицеру, мне, капитану, ушедшему по ранению в отставку, да еще и в немалом возрасте, который и свою фирму имел, на которой «имел» подчиненных за нерадивость? Как мне? Легко подчиниться юнцу безусому? А чувствовать себя недочеловеком? Подлого сословия же я, не дворянин. А это словно бы брезгливость от «белой кости». А я знаю куда как больше, чем даже многие нынешние ученые, но куда мне засунуть свои знания и прокрутить там?

Не бездушное я существо, чтобы такие эмоции не переживать, не давить их внутри разумом.

Еще и этот адреналиновый откат, что колени подкашиваются и шум в голове вернулся с болью в лобной части…

Между тем, егеря двигались быстро и привычно. Раненые помогали тем, кому досталось сильнее. Один солдат снял с себя флягу и отдал пленному поляку, который зажимал ладонью пробитый бок. Потапыч хотел было возмутиться, но промолчал. А вот когда враг пил… Неожиданно нож впился ему в печень.

Других врагов, во все еще не рассеявшейся дымке, скрытых от глаз корнета телегами, добили штыками. Прислушался к себе. Нет, сожалений не было. Врага нужно убивать, а на войне действовать рационально, а не плодить себе проблем. И за спиной оставлять никого из тех, кто может выстрелить, нельзя. Да и я, нет мой реципиент, был убит ими. Такая вот моя месть случилась. Надеюсь, что не только в этом моя миссия в этом мире, времени.

А когда еще стал наблюдать за тем, как наших… Вон двое егерей подняли погибшего товарища и понесли к телеге. Были еще убитые, а кто получил новое, в добавок к имеющимся, ранение, и уже больше вероятности, что старуха с косой за ними внимательно наблюдает… Так что недосчитаемся с нашей медициной еще смертей. Но заниматься лечением всех и вся, осматривать, не было времени.

Казаки привели пленного офицера. Не усмотрели мы, оказалось, что не всех добили. Молодой поляк был бледен, одна штанина пропиталась кровью, и не только ею, но держался прямо, пусть и запах имел… Нет, нужно привыкать, а то от всего этого с ума сойти, какая вонь. На войне будущего ее тоже хватало, но все же меньше.

Корнет задал ему вопрос по-французски. Я разобрал, что именно. Прежний Платон знал на этом языке разве что команды, названия оружия и ругательства, услышанные от пленных и офицеров во время отступления. Я же немного говорил на французском. По крайней мере, на реконструкциях, отыгрывая русского офицера-егеря, общался на ломанном французском с интуристами, по странному для меня стечению обстоятельств, увлекающимися реконструкциями своего провала в Русской компании.

Поляк посмотрел на убитых, затем на баррикаду. Пленный нехотя ответил. Корнет выслушал его и повернулся к нам.

— Это был передовой разъезд. За ними идёт полк. Пока он стоит на бивуаке. Возможно, уже ближе, чем мы думаем, — говорил он, ища одобрения, наверное.

Над дорогой, но вдали, снова поднялась пыль. Или показалось?

Потапыч перекрестился. Корнет перестал улыбаться. Солдаты повернулись к нему. Уже подумали, что это снова по наши души, но все же пыль подняли улепетывающие уланы, четверть, не больше, их спаслось. Может еще оставались некоторое время за углом, но не решились они на новую атаку.

— Что делать-то будем, ваше благородие? — спросил вернувшийся со своего задания Потапыч.

Корнет бросил быстрый взгляд на меня. Замолчал, делая вид, что усердно думает. А может так и было.

Я мог предложить снова разбежаться по лесам. Мог попытаться спасти только тех, кто ещё способен быстро идти. После первого боя они даже не осудили бы такого решения.

Но тогда всё повторилось бы на следующей дороге. И на следующей. Разбитые солдаты, брошенные раненые, толпа вместо армии.

Нет.

— Сельчане и мещане, что с нами шли, уже в лесу, а мы? — размышлял вполне здраво корнет. — С дороги уходить. Но