Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Вот так и бить нужно супостата! — говорил он в никуда и одновременно заострял свой взгляд на ком-нибудь из солдат.

Я улыбался. Но делал это так, чтобы не было видно, конечно. Сколько таких ребят я встречал в прошлой жизни на войне. Это его первый бой, ну или первый, когда что-то — да считай, что все — решал парень. Так что нужно ему похвастать.

Не глупый. И главное, основное решение, что он принял — назначить меня командовать — это и есть мудрость. Вопреки всему, сословности, воинскому чину, но мы победили. Так что не настолько несправедливо он считает себя победителем. Хотя…

Усатые ветераны, тянувшие лямку не первый год, лишь переглядывались. Многие криво усмехались в суконные воротники и вполголоса отпускали едкие солдатские шуточки. Но нет, не по злости. Молодой, чуть выпил «обезболивающего» коньяка, ему даже завидовали.

— А на обчество отчего, Потапыч горилки хварнцузской не поставил? Не по-христиански то, — бурчали егеря.

— А кто тебе сказал, леший ты усатый, что я не придержал ржавой хфранцузской водки? Будет час, выпьем, — отвечал фельдфебель.

— Вот то дело, — раздалось коллективное удовольствие.

Много ли нужно солдату для радости? Сладостное ожидание того «часа» со шкаликом французского пойла, взятого трофеем у польских уланов.

— Так что, Потапыч? — вдруг вынырнул из-за сосен наш корнет, гордо выпятив грудь и звеня шпорами. — Была ли при твоей долгой солдатской жизни такая славная победа, как нынче, под моим командованием?

— Да куда ж там, ваше благородие! Истинная виктория! — не моргнув глазом, елейным голосом запел Потапыч, стягивая бескозырку. — Как проведает государь-император про вашу храбрость, так тотчас орден Анны на шею пожалует, да деревенькой с душами наградит!

— Ты и лис, фельдфебель! Как скажешь, так… — рассмеялся корнет, но было видно, что от славы и от деревеньки он точно не отказался бы.

Старый лис явно подыгрывал нашему командиру, умудряясь при этом из-за его спины пару раз подмигнуть мне и состроить рожицы, что у старика получалось презабавно.

Мы шли. Тяжело, хоть часто и с улыбками и шутками, чтобы скрыть усталость. Я уже не обращал внимания на свою боль. Так, неприятность, не боль вовсе. Думал…

Я молод телом, ефрейтор, то есть солдат, то есть неудобное наименования звания младший унтер-офицер, почти что рядовой, но чуть больше — для начала очень недурно, если не брать в расчет, что я не дворянин, не кадровый офицер. И уж тем более не очнулся где-нибудь в Зимнем дворце, на пуховых перилах рядом с императорскими покоями, чтобы в доверительной беседе нашептывать Александру Первому на ушко, как правильно бить Бонапарта и поднимать Россию с колен.

Справился бы я с ролью серого кардинала? Тот еще вопрос. Но неведомая сила, перенесшая мое сознание в эту эпоху, таких роскошных авансов не раздавала. Крутись как знаешь, в крови и грязи.

Вместе с тем, хуже было бы стариком возродиться. А так, хоть какой бонус — молодость и вся жизнь впереди.

Об этом думал я, когда мы удалялись с места боя, стараясь не размышляя о причинах, следствиях. Планов не строил. Нужно больше информации для этого. Пока идти.

Буквально через три версты от места бойни мы окончательно бросили телеги, предварительно срубив топорами оси, чтобы не достались неприятелю. Тяжелораненые, которых мы пытались вывезти, к этому моменту уже отдали Богу душу.

Я пробовал… скорее, чтобы совесть свою очистить, врачевать. Но как можно было раны чистить, если нет бинтов, даже чистой материи? Нет времени, ибо в скорости нашей залог выживания тех, кто может идти собственными ногами

Какой-нибудь водки, не говоря о спирте, нет, чтобы дезинфицировать нож. Коньяк? Да, но опять вопрос во времени. Можно в огне, но… его еще развести нужно, время потратить и подставить всех под удар. Можно было бы. Но для этого останавливаться нужно на день, не меньше.

И ступать по лесным корням, шишкам, спускаться и подыматься в канавах, пробираться через заросли, в том числе и через кусачие лапы большого малинника, ежевичник… доконало это. Я ведь сам до конца не пришел в себя, но уже напрягаюсь, иду со всеми, изредка только за три версты приседал минут на пять на телегу, пока они были. Остальным неходячим мы наскоро сообразили волокуши и носилки из жердей и шинелей, а кого-то перекинули поперек трофейных седел.

Мы плелись еще три часа, словно издыхающие черепахи, уже иссякло приподнятое настроение от победы. Руководствуясь холодным, циничным расчетом человека из будущего, для других невероятно быстро прошедший путь от «молодца в бою» до «нехристя».

— Платон… то ж ты повел нас тропами этими, — пытались во мне найти виновного люди.

— Кто знает дорогу, вперед, за ним и пойдем, — огрызался я.

Но таких не было. И шли…

Я имел неосторожность вскользь заикнуться: неплохо бы умерших прикопать тут же. Поставить крест, отпеть их, как-нибудь, ибо как положено не получится из-за времени, да и священника не найти в глухом лесу. Но для жизни других, нужно это сделать, ибо тяжело еще и мертвых нести на себе, пусть даже и перекладывая тела на лошадей… Раненные — понятно. Тут сам умри, но донеси товарища. А сколько нам еще нести убитых? Неделю? Две?

— Да как ты? Вот так, не по-христиански? — вопили казаки.

— Нельзя! Не позволю! — противился и корнет.

При этом он оглядывался. Не его это решение. Но тут хватало у парнишки ума, может инстинкта самосохранения. Он-то немец, лютеранин, как я уже понял. Чтобы не обвиняли в предательстве, в том, что «не свой», даже офицер вынуждено был еще большим поборником православных традиций и норм, чем даже сами адепты православной веры.

— Ну ладно быть соборованию, можно же и молитвами, что мы знаем обойтись. На войне жа. Но вот так, зверью оставить христиан? Отроют. А копать глубоко как? И лопат нет, — даже Потапыч был против.

А я их не понимал. Нам же выживать. Они же нас сковывают. Но на меня обрушился такой шквал ярости, что я едва не поплатился жизнью. Потапыч зашипел на меня, как целое кубло потревоженных змей, а солдаты угрюмо взялись за приклады фузей. Здесь, в 1812 году, мой прагматизм вдребезги разбился о святое солдатское братство. Ну и фактор религиозности нужно учитывать.

Шли вслепую. Компаса ни у кого из наших не водилось. Ориентироваться в чаще по сторонам света — наука, которую в мое время знал каждый советский школьник (в той системе образования этому учили на совесть). Но на практике доверять свою жизнь тому, что муравейник вроде как всегда