Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Уланы упёрлись в баррикаду. Лошади шарахались от дыма, крови и острых оглобель. Копья, выставленные вперед, воткнутые в землю впивались в поляков, в их лошадей. Всадники спрыгивали на землю, лезли через повозки, кололи пиками между досками, порой используя их, как шест, опору, чтобы не упасть.

Раненый егерь у колеса успел выстрелить почти в упор. Улан, уже готовившийся спрыгнуть на наши позиции, свалился на телегу, однако его пика успела вонзится солдату в ключицу. Егерь выпустил пистолет и медленно осел на землю. Наш герой упал замертво. Второй раненый богатырь подхватил его оружие и занял освободившееся место.

Один из уланов взобрался на перевёрнутую телегу прямо передо мной. Пика скользнула по колесу, почти достав Потапыча. Только тогда я выхватил тесак. Началась первая в моей жизни смертельная схватка на белом оружии.

С тесаком я управлялся хуже, чем с привычным оружием, огнестрельным или с ножом. Улану приходилось ещё труднее: он стоял на шаткой телеге и не мог нормально развернуться.

Удар, он увернулся. Пика устремилась на меня сверху. Шаг в сторону, она втыкается рядом, застревая надежно в земле. Улан тут же начинает извлекать саблю из ножен, но это секунда, две… это много времени. Я занял удобнее позицию, успел отбить один выпад другого поляка, который спрыгнул рядом. Того заколол штыком в спину Потапыч.

Мой же противник, сгибаясь, находясь еще на баррикаде, попробовал достать меня саблей, но я уже тряс телегу. Так что улану оставалось сконцентрироваться только на том, чтобы устоять в тряске, как при шторме. И все равно он изловчился и устремил на меня свой клинок. Вынуждено, не выверенно, словно бы отмахнулся им.

Я отбил его саблю в сторону, рубанул врага по кисти и толкнул плечом в ноги. Он свалился прямо к егерям, которые, пусть и ценой жизней соратников, но расправились уже с пятью уланами. Этого «паденца» сразу же закололи. Он стал на секунду словно бы еж, утыканный полными праведного гнева русскими штыками.

Справа закричали. Шесть или семь поляков всё-таки выбрались из оврага и пытались зайти нам во фланг. Вот только для этого им пришлось растянуться цепочкой, потеряв скорость и строй.

Я оглянулся на казаков. Они по-прежнему стояли за телегами. Кони били копытами, чуя близкий бой. Старший из казаков смотрел на корнета спокойно и выжидательно. Звучали выстрелы, звенела сталь. Опять все в дыму, но глаза, взгляд, я различал их, я догадывался, как и куда кто смотрит.

Раньше бросить их в атаку было соблазнительно. Но неправильно. Пока уланы сохраняли строй, пока они не стали лезть через телеги, не потеряли динамики в своем фланговом обходе, утопая в грязи, уланы могли встретить казаков пиками.

Теперь перед нами толпились пешие, раненые и сбитые с лошадей враги, а те, кто пытался отступить, мешали следующим рядам.

— Ба-бах! — слаженный залп егерей с тремя солдатами линейной пехоты прозвучали, как словно бы салют победы.

Становилось ясно, что боги войны на нашей стороне.

Я повернулся к корнету. Тот стоял, прижав раненую руку к груди, и смотрел туда же. Сабля рядом, но в руке пистолет, уже второй. Наши взгляды встретились. Он понял, чего я жду, и кивнул.

— Казаков? — спросил он коротко.

— Да! — еще короче ответил я.

В следующую секунду его лицо стало серым. Корнет пошатнулся и тяжело осел возле колеса. Потапыч бросился к нему, но времени уже не оставалось, чтобы и мне обращать внимание на недомогание офицера. Ещё несколько мгновений — и уланы выбрались бы из давки, или собрались бы с мыслями и силой, которой у них еще хватало. Численное превосходство не у нас, скорее паритет.

— Казаки! Во фланг! Пошли! — выкрикнул я.

Ничего…

— Корнет! Приказ казакам отдай! — кричал я.

— Да! — только и ответил он, превозмогая себя.

Но старший казак оскалился, сперва словно бы с ленцой, демонстрируя, что бесстрашный и лихой, чуть развернул коня.

— Любо! — выкрикнул он.

Телеги дрогнули от топота. Казаки вылетели из-за обоза, обогнули баррикаду по узкой полосе сухой земли и ударили в уланов сбоку. Казачьи пики разили тела в расстроенной толпе.

Поляки ещё пытались сопротивляться. Один из них поднял саблю и принялся собирать людей вокруг себя, но из леса ударили штуцера, и офицера развернуло на месте, как и тех, кто уже к нему устремился. После этого строй окончательно рассыпался.

— Первый ряд — огонь!

Второй залп ударил вслед отступающим. Оставшиеся на конях уланы развернулись. Те, кто успел добежать до лошадей, бросились за ними. Но казаки уже на чеку. Лучшее, пусть не лучшее, но самое любимое, что они умеют делать, так разить убегающего противника. Остальные поднимали руки, отбрасывали сабли и прижимались к земле, спасаясь от казачьих пик.

У них все еще было преимущество, но паника… Офицеров-то выбили, а что твориться в этом белом, от сгоревшего пороха, тумане войны, не разобрать. Неизвестность страшна, особенно, когда они ждали легкую добычу, а получили бой без компромиссов.

— В штыки, вперед! — закричал я.

И первым побежал вдогонку за одним из врагов. Другие также выбирали цели, с азартом выбегали из-за баррикад и устремлялись вслед мелькающих подошв поляков, ориентируясь на их спины.

Тесак впереди, на вытянутой руке… Я не любил это оружие, я упражнялся саблей и немного шпагой на реконструкциях. Но догнать, замахнуться и рубануть врага… Много навыков не нужно. Потребуется только праведный гнев и решительность. А этого у меня хватало.

Вражина завалился прямо мне под ноги, так что пришлось перепрыгнуть через него. Не сразу остановился, но все же…

— Победа, — крутя головой по сторонам, но прежде на своего «беглеца», выкрикнул я.

Инстинктивно пытался понять диспозицию.

Бой закончился так же внезапно, как начался. Над дорогой висел густой пороховой дым. Кричали раненые, хрипели лошади, егеря добивали зарядку ружей дрожащими от напряжения руками. Были сдавшиеся. Но на кой-ляд они нам…

Потапыч стоял рядом, тяжело дыша. Корнет оставался у колеса, привалившись спиной к доскам, но старался, демонстрировал силу воли, приподнимался.

— Потапыч, нужно бы быстро упокоить тех сдавшихся. На кой-они нам? — сказал я.

Думал, что последует протест. Но старый солдат не был обременен идеями гуманизма. Такие как он, и я в этом не ошибся, более практично и цинично подходят к вопросу целесообразности. Нам пленные не нужны! А в памяти всплывало еще устойчивое понимание, что поляки на этой войне — звери похлеще французов.

Так что и рационально они не нужны, мы не регулярные части теперь, а словно окруженцы, куда нам проблемы такие? Ну и зачем вовсе брать в