Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 38, 5]

Модерн – классический и антиклассический. Антиклассический: как конфронтация с классикой. Классический: как героическое свершение своего времени, которое накладывает свой отпечаток.

[J 38a, 1]

Вероятно, существует связь между скверным приемом Бодлера в Бельгии, его репутацией шпиона и письмом о банкете Виктора Гюго в Figaro [1195].

[J 38a, 2]

Указать на строгость и элегантность названия «Эстетические редкости».

[J 38a, 3]

Наставление Фурье: «Хотя есть в природе более или менее священные растения, <…> более или менее сакральные животные и было бы законно заключить <…>, что некоторые нации <…> были предуготованы Провидением для определенной цели <…>, я хочу здесь лишь настоять на их равной полезности в глазах Того, кто неопределим…» Baudelaire. Œuvres. Р. 143 («Всемирная выставка 1855 года» [1196]).

[J 38a, 4]

«Один их этих присяжных профессоров эстетики, чьи скрюченные пальцы, парализованные пером, уже не могут проворно пробегать по громадной клавиатуре соответствий». Ibid. P. 145 («Всемирная выставка 1855 года» [1197]).

[J 38a, 5]

«В многообразных произведениях искусства всегда есть нечто новое, что вечно уклоняется от правил и школьного анализа!» Ibid. P. 145 [1198]. Аналогия с модой.

[J 38a, 6]

Идее прогресса в искусстве Бодлер противопоставляет монадологию: «Перенесенная в план воображения, идея прогресса… вздымается в виде гигантской абсурдности… В плане поэзии и искусства первооткрыватель редко имеет предшественника. Всякий расцвет является индивидуальным, спонтанным. Был ли Синьорелли прародителем Микеланджело? Содержал ли в себе Перуджино Рафаэля? Художник восходит только к самому себе. Грядущим векам он завещает лишь собственные творения» («Всемирная выставка 1855 года»). Ibid. P. 149 [1199].

[J 38a, 7]

К критике понятия прогресса в целом: «Ученики философов пара и фосфорных спичек понимают это так: прогресс им представляется в виде бесконечной серии. Где же гарантия?» Ibid. P. 149 [1200].

[J 38a, 8]

«Рассказывают, что Бальзак, <…> оказавшись однажды перед картиной с зимним пейзажем – совершенно меланхоличным, сверкающим изморозью, усеянным лачугами и фигурами тщедушных крестьян – всмотревшись в домишко, над которым вилась струйка дыма, воскликнул: „Как это прекрасно! Но что они делают в этой лачуге? О чем думают? О чем печалятся? Был ли хорош урожай? Не подошел ли срок арендной платы?“ Кому угодно, пусть смеется над Бальзаком. Я не знаю художника, которому выпала честь разволновать, засыпать вопросами, вызвать беспокойство в душе великого романиста, но полагаю, что последний преподал нам превосходный урок критики. Мне также случается оценить картину исключительно через сумму идей или мечтаний, которую она привносит в мой ум». Ibid. P. 147 [1201].

[J 39, 1]

Концовка «Салона 1845 года»: «Тот будет художником, истинным художником, кто сможет оторвать от современной жизни ее эпическую сторону, показать и дать нам понять красками или рисунком, как мы величественны и поэтичны в своих галстуках и лакированных туфлях. Так пусть же истинные исследователи одарят нас этой единственной в своем роде радостью, восславив наступление нового!» Baudelaire. Œuvres. P. 54–55 [1202].

[J 39, 2]

«А между тем разве наша одежда, на которую так нападают, не наделена своей красотой и даже туземным очарованием? Разве не является фрак, непременный предмет эпохи, болезненный вплоть до этих черных и узких плеч, символом неизбывного траура? К тому же заметьте, что фрак и редингот обладают не только красотой политической, отражающей всеобщее равенство, но и красотой поэтической, отражающей публичную душу – многолюдное дефиле гробовщиков, гробовщиков политических, гробовщиков любовных, гробовщиков буржуазных. Все мы присутствуем на каких-то похоронах. Унылая однообразная ливрея свидетельствует о равенстве… Разве эти гримасничающие складки, обвивающиеся змеями вокруг помертвевшей плоти, не обладают своей грацией?.. Ибо герои „Илиады“ не годятся вам в подметки – о Вотрен, о Растиньяк, о Биротто, и вам, о Фонтанарес, который не смел поведать публике о своих страданиях в зловещем и корчащемся фраке, который мы все натягиваем; – о вы, Оноре де Бальзак, самый героический, самый исключительный, самый романтический и самый поэтичный из всех персонажей, явившихся из вашего сердца!» Ibid. P. 134 [1203]. В конце главы, в заключительной фразе.

[J 39, 3]

«Когда я слышу, как превозносят до небес таких людей, как Рафаэль или Веронезе, с явным намерением принизить заслуги тех, кто творил после них <…>, я задаюсь вопросом, не является ли заслуга, которая по меньшей мере не уступает их заслугам (допустим даже из чистой любезности, им уступает), бесконечно более заслуженной, поскольку была достигнута во враждебной обстановке, на враждебной почве?» Ibid. P. 239 («Салон 1859 года») [1204]. Лукач говорит, что сегодня, чтобы изготовить приличный стол, требуется талант, соизмеримый с гением Микеланджело, возводившего купол собора Святого Петра.

[J 39a, 1]

Позиция Бодлера в отношении прогресса не всегда была одинаковой. Суждения в «Салоне 1846 года» явно отличаются от более поздних. Там среди прочего говорится: «Есть столько же видов красоты, сколько обычных способов искать счастье. Философия прогресса это недвусмысленно объясняет… Романтизм не в совершенном исполнении, но в концепции, что аналогична морали века». В той же работе: «Делакруа представляет собой последнее выражение прогресса в искусстве». Ibid. Р. 66, 85 [1205].

[J 39a, 2]

Важность теории для творчества была ясна Бодлеру не с самого начала. В «Салоне 1845 года» он пишет об одном художнике, Оссулье: «Не из тех ли он людей, которые слишком много знают о своем искусстве? Это весьма опасное бедствие». Ibid. P. 23 [1206].

[J 39a, 3]

Критика идеи прогресса, которая может понадобиться для воссоздания образа Бодлера, должна быть тщательно отделена от его собственной критики прогресса. То же самое еще более верно в отношении бодлеровской критики XIX столетия и его собственной биографии. Как это знаменательно, что искаженный, нарисованный с вопиющей невежественностью портрет Бодлера, вышедший из-под пера Петера Классена, представляет поэта на фоне века, окрашенного в цвет адской трясины. Автор находит в этом веке достойным восхваления лишь церковный обряд, тот момент, «когда, вновь возведя Царствие Божьей милости, Святую Святых пронесут по улицам Парижа в свите сверкающего оружия. Это был бы, возможно, судьбоносный, сущностный опыт всей его жизни». Так начинается этот очерк о поэте, написанный в категориях вырождения, в духе круга Георге [1207]. Peter Klassen. Baudelaire. S. 9 [1208].

[J 39a, 4]

Gauloiserie [1209] у Бодлера: «Вот бы организовать распрекрасный заговор для истребления еврейской расы. Евреи – Библиотекари и свидетели Искупления». («Мое обнаженное сердце».) [1210] Селин продолжает эту линию (остроумные убивцы!).

[J 40, 1]

«Добавить к милитаристским метафорам: Боевые поэты. Литераторы-авангардисты. Эта привычка к милитаристским метафорам отличает не боевитые умы, а тягу к дисциплине, к конформизму – умы от рождения одомашненные, умы бельгийские, способные мыслить лишь в обществе». Baudelaire. Œuvres. Ibid. P. 654 [1211].

[J 40, 2]

«Если бы поэт потребовал от государства права завести в своей конюшне пару-тройку буржуа, удивлению не было бы предела, но если буржуа требует зажаренного поэта, это находят совершенно естественным!» Ibid. P. 635 («Фейерверки») [1212].

[J 40, 3]

«Эта книга не создана для моих жен, дочерей, сестер. Этого добра у меня немного». Ibid. P. 635 [1213].

[J 40, 4]

Отчужденность Бодлера в своем веке: «Скажите мне, в каком салоне, в каком кабаре, в каком светском или