Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

Школа привидений. Иллюстрация Каванабэ Кёсая из «Бакэбакэ гакко» (1874. № 3) из серии Кёсая «Рисунки для удовольствия» («Кёсай ракуга, дай сан го»).

Harvard Art Museums / Arthur M. Sackler Museum, Bequest of William S.Lieberman, Photo President and Fellows of Harvard College, 2007.214.96

Другая интерпретация этого же класса такова, что учитель — не Эмма, а Сёки, усмиритель демонов, легендарная фигура из китайского фольклора (где он известен как Чжун Куй), который обычно изображается с выпученными глазами, косматой бородой, свирепым лицом и смертоносным мечом в руке. Сёки был популярным образом в искусстве периода Эдо, и сам Кёсай рисовал его неоднократно. Если в данном случае школьным учителем действительно является Сёки, то модернизация Японии превратила его традиционную струящуюся одежду в черный пиджак и белые брюки по фигуре, а вместо меча у него в руках тонкая указка. При новом порядке Мэйдзи усмирять демонов больше не требуется; опыт Сёки теперь полезен только для системного обучения они правилам хорошего поведения. В конечном счете вопрос о том, кем в данном случае является школьный учитель — царем Эмма или Сёки (а аргументы можно привести в пользу обоих), — менее актуален, чем в целом непринужденная критика реформы образования как выходящей за рамки здравого смысла и преследующей цели столь же ошибочные, как попытка приручить демонов[586].

Аналогична критика, отображаемая вторым классом, где группа неугомонных молодых каппа сидит за партами (по крайней мере, у одной из которых есть глаза и ноги в стиле цукумогами) и слушает указания, как им вести свою водную жизнь. Учитель — взрослый каппа, одетый в такой же черный пиджак и белые брюки, как и его коллега из класса они, — учит записи в ромадзи слов, важных для каппа, таких как сирикодама, кава (река) и кюри (огурец). Хотя на вид он читает лекцию очень уверенно, его знания этой иностранной системы письма вызывают некоторые сомнения; например, после буквы «S» в shirikodama идет «III», а не «HI», а написание kyūri как «CIOORI» «еще более подозрительно»[587]. Можно делать предположения, что этим хотел сказать Кёсай, но, помимо прочего, он, похоже, посмеивается над идеей сделать образование обязательным (даже для каппа!) и предполагает, что некоторые знания могут быть полезны не для всех (нужно ли каппа знать, как писать на ромадзи?). Возможно, он также отмечает, что, несмотря на энтузиазм, многие учителя сами оказываются недостаточно квалифицированными для этой работы.

Здесь мой разбор всего лишь краткая попытка интерпретации в контексте момента истории, и, какой бы умозрительной она ни была, ясно, что образы изобилуют намеками и высказываниями[588]. Кроме того, это должна была быть увлекательная игра, поскольку зрители пытались идентифицировать и расшифровать различных ёкаев и другие элементы; ее возможности практически безграничны. Например, внизу изображения, у входа в школу, кажется, собрались какие-то возмущенные существа — возможно, это те, кого исключили, или провалившие вступительный экзамен[589]. Примечательно, что в этой группе также есть несколько каса-бакэ, ёкаев-зонтиков, тут плотно свернутых и со звериными ножками. Еще одной интригующей деталью является фигура в шелковой шляпе и желтом хаори в правом верхнем углу; судя по его гербу, это может быть Фудзин, божество ветра, который может работать школьным инспектором и наблюдать за успехами в классе[590]. Какую общественную фигуру он может изображать? Или это намек на то, что даже боги превратились в бюрократов? Все это говорит о том, что, как и Куниёси до него, Кёсай создает сложную, детализированную и провокационную картину, которая, что значимо, не ограничивается только одной интерпретацией.

Несмотря на то что гравюра подшучивает над политикой раннего периода Мэйдзи, «Кёсай не был категорическим противником новых идей» или не испытывал отвращения к модернизации как таковой. Скорее, он и его единомышленники, художники и писатели, разделяли «желание участвовать в процессе для общего блага»[591]. Сатиру Кёсая о реформе образования (и других политических стратегиях) следует понимать как критику людей, находящихся у власти, которые «некритично подражали Западу и притворялись, что разбираются в иноземных материях, которых на деле не понимали»[592]. Хотя разные наблюдатели могут по-разному воспринимать каждого персонажа, общая идея ясна: используя богатый визуальный словарь ёкаев, Кёсай напоминает смотрящему о необходимости обращать внимание на политические и социальные преобразования, подвергать сомнению авторитеты и не затевать перемены ради самих перемен.

Игры

В широком смысле и «Школа привидений» Кёсая, и триптих «Цутигумо» Куниёси развлекательны: они ощущаются легкомысленными и озорными, даже некоей игрой, которая побуждает наблюдателя непосредственно взаимодействовать с изображением и текстом, узнавать персонажей и разгадывать образы. Несмотря на ассоциацию с ребячеством и несерьезностью, игра (и ее японский эквивалент асоби) — важная часть опыта человека в любом возрасте, будь то массовое представление в театре кабуки или домашняя вечеринка с саке в кругу друзей. Игра также тесно связана с верой и духовностью, начиная от ритуальных элементов, все еще присутствующих сегодня в сумо (как и в бейсболе, футболе и т. д.), и заканчивая музыкой и выступлениями на ежегодных фестивалях. В период Эдо популярность гравюр на дереве, на которых часто изображали людей во время игры, напоминает о том, что не только азартный режим был важной выразительной формой, но и сама игра была (и остается) делом серьезным.

Наряду с озорными изображениями ёкаев в книгах и гравюрах (включая социальные и политические высказывания, рассмотренные выше), существовали игрушки, связанные с ёкаями (гангу), такие как воздушные змеи, карточные игры и даже куклы[593]. Ёкаи также часто появлялись в э-сугороку (или просто сугороку) — вид иллюстрированной настольной игры, похожей на «змеи и лестницы» или «игру в жизнь», в которой игроки бросают кубик и двигают свою фигурку (кома, обычно сделанную из бумаги) от точки старта (фурикоми) к цели (агари)[594]. Игровые «доски» делались, что интересно, из бумаги; многие из них представляли собой потрясающе искусные ксилографии, часто создававшиеся известными художниками. Тысячи сугороку изготавливались довольно долго даже в XX веке. Эти недорогие хрупкие изделия не только дают представление о повседневной жизни, но и отражают крайне продуманную эстетику[595].

Некоторые игры отправляли участников в воображаемое путешествие по знаменитым маршрутам, таким как пятьдесят три станции Токайдо, главной дороги между Эдо и Киото, где каждый «квадрат» представлял собой станцию маршрута[596]. Некоторые игры были посвящены буддийской тематике и изображали различные сферы рая и ада. Другие были организованы как жизненные путешествия, в которых игроки выбирали профессию и продвигались по карьерной