Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

другие воспринимают фигуру спящего Райко не как героя, а как заместителя сёгуна того времени Токугавы Иэёси (1793–1853), а Суэтаку (или другого из приближенных) — как министра правительства Мидзуно Тадакуни (1794–1851), печально известного архитектора реформ Тэмпо[576]. Бесчинствующие ёкаи, стоящие за ними, намекают на бунтующие массы, затронутые реформами, или, более абстрактно, на «беспорядки, которые реформы Мидзуно вызвали в народе, особенно в Эдо и Осаке»[577]. Другие толкования пытались отождествить ёкаев с конкретными правительственными чиновниками или даже с отдельными реформами. Например, считалось, что микоси-нюдо символизирует запрет на посещение популярных театров (ёсэ), а ёкай-фонарь в верхнем левом углу — запрет на лотереи[578].

Хотя сегодня мы по большей части не распознаём таких отсылок, для городских потребителей того времени это было нешуточным развлечением. Изображение изобилует каламбурами, ребусами и тонкими намеками: «…игра в соотнесение конкретных демонов с конкретными людьми или группами стала настолько популярной забавой для населения, что правительство забеспокоилось»[579]. Сообщается, что Куниёси и его издатель получили выговор от властей, и в конечном счете оригинальные работы, вероятно, были уничтожены, но популярность (и прибыльность) печати подстегнула подражателей на создание подделок.

Я хочу подчеркнуть блестящую открытость к интерпретациям картины Куниёси. Например, на первый взгляд может показаться странным, что ёкаи олицетворяют как несчастный народ, пострадавший от реформ, так и правительство, которое их проводило. Но если мы присмотримся повнимательнее, то увидим, что хякки ягё — это две разных группировки ёкаев, сошедшиеся в битве; можно представить это как столкновение между властями и гражданами, пострадавшими от реформ, в то время как сёгун и его министры бездумно расслабляются, смотрят не в ту сторону, играют в игры и дремлют. Как бы то ни было, гравюра требует нашей интерпретации, и в то же время ни одна интерпретация не будет окончательной. Такова была практическая стратегия, которую писатели и художники использовали, чтобы избежать правительственных санкций против политической карикатуры и высказываний: «Исторические фигуры подменяли современные — боги, демоны, птицы, звери, рыбы и даже овощи изображали людей, а современные события переносились в древние времена или в эпизоды знакомых народных легенд»[580]. Именно это делает Куниёси, но он, в частности, обращается к ёкаям и использует богатый визуальный лексикон традиции хякки ягё, создавая гравюру, пробуждающую много образов и смыслов — неопределенность, «вызывающую различные ассоциации, что является одной из ее достоинств»[581]. Мы могли бы сравнить его творение с некоторыми современными интернет-мемами, которые становятся вирусными именно из-за их применимости к различным ситуациям, что побуждает людей постоянно обновлять их свежими значениями. Возможно, сегодня триптих Куниёси Цутигумо тоже можно было бы переосмыслить, добавив каждой фигуре новые ассоциации, отражающие текущие политические или социальные конфликты в Японии или где-либо еще.

Вероятно, самым известным учеником Куниёси был Цукиока Ёситоси (1839–1892), который активно творил в конце периода Эдо и в эпоху Мэйдзи. Творчество Ёситоси процветало даже тогда, когда Япония вступила на путь драматического перехода к современности, а искусство гравюры на дереве начало терять популярность. Ёситоси был плодовитым и изобретательным художником и особенно известен изображениями крови и насилия, которые часто были связаны с современными событиями и сценами войны. Он также прославился многочисленными гравюрами ёкаев, в том числе серией «Синкэй сандзюроккайсэн» («Новые формы тридцати шести призраков»), созданной им в конце жизни[582].

Одним из современников Ёситоси был виртуозный и разносторонний Каванабэ Кёсай (1831–1889). Кесай исследовал работы Хокусая, в детстве обучался у Куниёси, а позже — в школе Кано. Во многих отношениях он был связующей фигурой при переходе от периода Эдо к Мэйдзи и опирался на старые темы и сюжеты, даже работая в самых разных видах искусства, постоянно экспериментируя и вводя новшества. Наряду с многочисленными иллюстрациями животных — лягушек, крыс, собак, — Кёсай создал несколько зверинцев — хякки ягё и другие яркие, часто причудливые изображения хаотичных ёкаев. Несмотря на аллюзии к более ранним иллюстрированным свиткам, его ёкаям присущи выразительные детали и индивидуальность, дышащие чувством современности и характерным озорством, комичным, а часто даже гротескным.

Как и его предшественники, Кёсай также использовал свои образы для политических и общественных высказываний. Государственная цензура продолжалась даже после наступления периода Мэйдзи (1868), и из-за непочтительной иллюстрации, которую он сделал в 1870 году — то ли по пьяни, то ли как политическую сатиру, то ли по обеим причинам, — Кёсай был избит и заключен в тюрьму на несколько месяцев. Этот опыт закрепил за ним славу эксцентричного антиавторитарного героя, которую он продолжал поддерживать и как личность, и как профессионал[583].

И действительно, на протяжении всей жизни он продолжал использовать искусство — в том числе образы ёкаев, — чтобы высмеивать власть имущих. Например, его большая серия гравюр «Кёсай ракуга» «посмеивается» над проектом правительства Мэйдзи «Цивилизация и просвещение» (буммэй-кайка), внедрение в рамках которого западной культуры привело к быстрым и неизгладимым изменениям японских традиций. Одна из его самых известных работ в этой серии — «Бакэакэ гакко» («Школа привидений», 1874) — использует ёкаев для критики Постановления об образовании 1872 года, правительственной реформы системы образования, которая была направлена на создание общенациональной школьной системы, основанной на западных моделях. Она включала обязательное и всеобщее образование для всей Японии и внедрение методов обучения в «американском стиле», например когда учитель стоит перед классом и читает лекцию[584].

Гравюра обыгрывает традиционные образы хякки ягё, изображая хаотичное скопление одноглазых, двуглазых и трехглазых существ, некоторых с рогами; почти все разевают красные рты, как бы создавая визуальную какофонию: мы почти слышим их непрерывную болтовню. Но на самом деле это столпотворение — школа. Вверху изображен урок для юных они. Учитель с заросшим щетиной лицом несколько неуклюже одет в костюм в западном стиле. Это может быть Эмма, король преисподней, неуверенно обучающий своих рогатых учеников тому, как устроен подземный мир, где им предстоит работать. Наполовину стоя, наполовину сидя на красном стуле (возможно, школьном варианте более традиционного трона Эммы), инструктор объясняет элементы, необходимые в жизни любого они: например, железный посох (тэцу-но бо), предположительно, стандартный инструмент для их ремесла, а гора-игла (хари-но яма) и кровавый пруд (ти-но икэ) — характерные черты местности для подземного мира. Рыбья голова (ака-иваси) в правом нижнем углу — предмет, который традиционно демонстрируется на празднике Сэцубун, чтобы отогнать они; возможно, показан как то, чего ученикам следует избегать. Растение они-адзами в середине верхнего ряда — разновидность чертополоха, не имеющая особого отношения к они, за исключением названия, предположительно отражающего его колючие, похожие на рога листья[585]. Каждый рисунок — это маленькая головоломка, но главная шутка здесь, по-видимому, в том, что