Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

концу дня слово «погром» применительно к случившемуся звучит нелепо, неубедительно, и лучше, наверное, не цепляться за амстердамские события — ну было и было. Ты киваешь тому ироничному всезнающему голосу, отходишь в сторону — как будто разобрались, но все-таки что-то не так, но что именно — непонятно. Свербит, но в слова не складывается.

Просто обращать внимание, наверное, нужно было не на то, что говорит тот голос, а на сам факт его возникновения. Людям, разным и многим, почему-то показалось важным именно это — доказать, что никакой антисемитской составляющей в амстердамских событиях нет, и что беспокоиться не о чем, а евреям, затянувшим привычную волынку о погроме, лучше бы вообще заткнуться с учетом происходящего вокруг Газы. Сама драматургия спора, когда один говорит — мне страшно, а другой отвечает — нет, тебе не страшно, успокойся, да и сам ты не безгрешен — это такая прямо классика абьюза. Тому, который боялся, дальше так и будет страшно, но он постарается не подавать вида, потому что иначе тот, который успокаивал, снова станет над ним смеяться, а то и затрещину отвесит — тоже, конечно, ироничную, не имея целью причинение боли.

Объяснять тому, кому сейчас плохо, тому, кто испуган, что ему показалось — странная социальная миссия, и если вдруг сейчас на нее возникает запрос, это стоит считать важной приметой времени. Тот, кто говорит, что все в порядке, он же на самом деле не может этого гарантировать всерьез, но говорит, и значит, берет на себя ответственность за будущие неприятности, и такая потребность в ответственности — наверное, это потребность в солидарности. С теми, кого боятся.

У евреев есть присказка, что тому, кто обещает тебя убить, обязательно нужно верить; кажется, она возникла уже задним числом, уже после того, как злые слова воплотились в самые адские действия, доказав, что да, злым словам стоит верить вне зависимости от сопутствующего контекста, ну и в мирное время это звучало такой парадоксальной мудростью, которую повторяешь, не проверяя, да и слава Богу, что нет возможности проверить. А теперь оказалось — кто-то обещает тебя убить, и ты, как учили, готов этому поверить, но снова тот же ироничный всезнайка хлопает по плечу — эй, мол, ты чего, никто тебя в газовую камеру не погонит, ислам религия мира, «от реки до моря» — фигура речи, все нормально, и заодно на Биби своего посмотри.

Мы не евреи, нам проще, у нас этот голос заведомого отторжения не вызывает, и здравый смысл в нем улавливается. Вообще, если вникнуть, относиться к любой стычке со своим участием как к погрому — это привилегия, и надо еще разобраться, справедливо ли они ею наделены, хотя и разбираться уже необязательно, видно же, что этой привилегии уже и нет, и если один пискнет — «Погром», — другие ответят ему дружным смехом, ну и с кем разумнее идти дальше, к кому стоит тянуться — к тому плаксе, или к сильным уверенным в себе людям, лишенным уходящих в толщу ХХ века предрассудков, все правильно понимающим, не имеющим привычки трясти пыльным дневником Анны Франк и обладающим этим прекрасным ироничным и всезнающим голосом. Надо только дождаться следующего эпизода, как в Амстердаме (или как в Махачкале год назад), найти ближайшего еврея и похлопать его по плечу — ну что же ты, старичок, перепугался? Просто надо адекватно смотреть на мир, людей с палестинскими флагами не провоцировать, звездочку у себя на шее лучше спрятать под одежду, и поменьше драматизма, пустое это. Ответа можно не ждать, еврей растеряется и промолчит, а нам — главное не отставать, колонна с палестинским флагом шагает в будущее, в которое возьмут не всех.

13 ноября 2024

У спора Льва Шлосберга со сторонниками войны до победного (для Украины) конца — уже третий виток, хотя витками такие споры описывать неправильно, все вполне статично, повторяются аргументы, высказанные летом, и меняется только эмоциональный накал, летом было, как теперь кажется, довольно вежливо, а теперь самое сдержанное — «Шлосберг сошел с ума», и наверное, стоит добавить, что автор диагноза, полагая себя ментально здоровым, уверенно интерпретирует формулу «партия чужой крови» как ксенофобскую, считывая «чужую кровь» как «другую», «не нашу». Наверное, и в этом споре когда-нибудь родится истина, но какая — доспорив, можно будет выяснить, кто больший идиот и кто большая мразь, такое, наверное, полезное по нашим временам знание, тем более ценное, что быть меньшей мразью и меньшим идиотом сегодня уже как будто счастье, и претендовать на что-то сверх этого — можно, наверное, но только до очередного, уже во всех смыслах хармсовского «А по-моему, ты говно».

Что война никого не сделает лучше, давно сказано, и будущее время («не сделает») кажется уже неуместным — все перемены уже как будто свершились, и даже если найдется кто-то, кто скажет о себе, что лично он стал лучше после 24 февраля 2022 года, такая информация нуждается, мягко говоря, в проверке, и дополнительный вопрос — осталась ли инстанция, чья проверка обеспечит удовлетворительный, убедительный ответ. Моральные банкротства поставлены на поток, и если не идиотом, то, по крайней мере, человеком самого бессмысленного занятия оказывается тот, кто встает на позицию обличения, и дело даже не в том, что «а сам-то», — это, допустим, уже вообще по умолчанию, и одной из точек консенсуса стала невозможность реальной белизны пальто в принципе, — а в том, что, обличив и вычеркнув всех, кто этого заслуживает — сам-то с кем останешься, и что в их компании будешь делать?

Новостной поток, в который попадает и спор о Шлосберге, дает ответ на вопрос, с кем можно остаться, избавившись от тех и этих моральных банкротов. Есть имя — Денис Синицын, но речь даже не о нем, самого его полтора года как нет, он покойник, а в новости попал как человек с уличной мемориальной фотографии в Чебаркуле Челябинской области, которую, между прочим, уже убрали, по официальной версии — работы по установке стенда с героями «находятся в процессе выполнения», и та «вдова разведчика», с которой все и началось — она ведь и жаловалась прежде всего на то, что стенд не очень крепкий, и фотографии с него скоро попадают, а про Синицына сказала вскользь, между прочим — а он, мол, у нас женщину убил. Как убил — об этом все написали, сначала выколол глаза и изнасиловал. История жуткая, и еще, наверное, важный момент — как сказал