Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Просыпаются, — согласилась ведьма.

— Ну, так и Есею, значит, можно пробудить.

Рита задумалась.

— Я никогда не имела дела с такой… большой живой массой. Боюсь, что антидот не подействует.

Она перевела взгляд на Краду и словно очнулась от своих мыслей:

— Да, кстати, сколько она спит уже?

— Год, — растерянно ответила Крада.

Рита покачала головой.

— Если бы дело только в яблоке было, Есея давно бы уже проснулась. Харя тут присосалась намертво. Ее оторвать от девочки нужно. А вот это…

Ведьма цокнула:

— Боюсь, она так давно к детям прицепилась, что уже вросла в них.

— Отрезать? — предположила Крада, косясь на свои сапоги в углу предбанника, там за голенищем остались любимые кинжалы. — Ты только расскажи, где ее искать, а я уж…

— Ну, развоевалась, — улыбнулась Рита. — Вся проблема в том, что Харя теперь как бы часть тела. Отрезать ее — словно палец себе отрубить. Или вообще руку.

— Неужели выхода нет? — Крада тоскливо посмотрела в окно.

Во дворе Волег смачно рубил дрова. Он раскраснелся на холодном воздухе и блестел от пота, скинул даже рубашку, думая, что его никто не видит. Парень явно получал удовольствие от этой работы. По всей спине тянулись страшные рубцы.

— Я подумаю, — сказала Рита.

Она тоже смотрела в окно.

— Охолониться не хочешь?

Небольшое озерцо, прямо в которое уходили ступени с заднего угла бани, сверкало даже в хмурости пасмурного дня. Кстати, именно из-за того, что лес вокруг был погружен в серую пелену, которая всегда приходит перед снегопадом, озерцо и казалось таким блестящим.

Как петушок на палочке, если бы был совсем прозрачным, а не отливал янтарем, — вдруг вспомнила Крада, и вздохнула: как там бестолковая Ярка? Не обижает ли ее Ярынь? И тут же сама себе улыбнулась: это кто кого там еще обидит?

После парилки разгоряченное тело обожгло, когда она со ступеней сразу провалилась по пояс в ледяную воду. Пронзительно вскрикнула, но тут же успокаивающе махнула рукой Рите, стоящей в дверях предбанника:

— Вода обжигает! Но приятно.

Та кивнула:

— Возвращайся, я займусь ужином.

Когда Крада добралась до глубины, и ощущения притупились, она почувствовала, как рубаха жестко облепила тело. Захотелось скинуть с себя эту ставшую тяжелой тряпку. Ноги мягко обволокло ласковыми пузырьками, наверное, со дна били родники.

Девушка стала невесомой, вода, как ветер поднимала ее наверх. Тело пело каждой своей частицей. Глубина отступила, мир снова наполнился звуками.

— Крада! — кто-то звал ее с берега.

Волег. В его голосе слышалась тревога. Крада помахала ему и поплыла к лесенке, уходящей из бани в озеро.

— Осторожно, — он спустился ниже, протянул руку.

Крада засмеялась, схватилась за него, поднимаясь. Казалось, она может взлететь, если бы прилипшая к телу рубашка не била тяжело по лодыжкам, сковывая шаги.

— Я испугался, что ты утонула.

— Ни за что!

— Замерзла?

Крада поскользнулась на успевших покрыться тонкой изморозью ступеньках…

— Я…

Почему, когда и как она попала в его объятия?

Кречет уже ничего не говорил. И она тоже… не могла дышать. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Руки Волега были холодными, как вечные ледники, а губы жгли раскаленным пламенем. Он согревал дыханием ее плечи и дышал прерывисто и тяжело, словно все еще был в бесконечном бреду — там, на кровати Крады в Заставе, и это его воспаленное состояние так и не закончилось, осталось навсегда.

— Сейчас, а то потом… — он словно прощался, и у Крады тревожно забилось сердце.

Так близко… Никто никогда не был так близко к Краде.

Между сердцами, бешеными толчками стремящимися друг к другу, оставались только одежда и кожа, а потом и одежды почему-то не стало. Ледяная рубашка, вставшая колом, сменилась сильным и теплым, это было так упоительно, что Крада закрыла глаза. Он, Волег, недавно рубил дрова, и она помнила, как блестели капли пота под солнцем на изрубленных самоистязанием рубцах.

— Будет ли вообще это потом?

Его голос звучал так хрипло, что казался почти незнакомым.

Крада вдруг почувствовала, как изнутри через все кости, мощи, кожу прошел и вырвался невидимый глазу свет. Он, этот теплый свет, сливался с таким же растворяющим все на своем пути отблеском души Волега.

— Прости меня…

Мягкое и горячее коснулось ее губ. Вместе с дыханием знойного ветра ворвалось кружащее голову смятение, на мгновение стало невозможно ни говорить, ни думать.

— Да за что? — губы тут же опухли, их щипало.

— За все прости… — и опять невозможно ответить.

Жарко. На остром, звенящим предзимьем воздухе так жарко!

Неумелые губы Волега оставляли горячий след на ее коже, и огонь проходил глубже, с каждым поцелуем проникая ближе к сердцу, которое трепетало, как пойманный в силки заяц. И два их света наползали друг на друга, мешались в ярчайшую радугу.

Они трогали друг друга касаниями неумелых подростков, жар сжигал тела, но никто из них не знал, что делать дальше для утоления желания. И этот трепет, и пыл постепенно заменили собой непорочность.

Но вдруг прошло что-то неровное, шершавое, скрябануло по разгоряченной коже. Крада открыла глаза и увидела рваный воспаленный шрам на груди кречета. Он горел ненавистными углами, когда-то охраняющими не менее ненавистное око. Краду словно опять окатило жгучей озерной водой, она содрогнулась, и Волег, конечно, почувствовал это.

Он положил ладонь на ее глаза, прошептал:

— Не смотри…

Крада отвела его руку, тронула, едва касаясь кончиками пальцев, кожу на кровавых росчерках. А потом наклонилась и легонько поцеловала.

Волшебство момента отступило, наваждение пропало. Было и стыдно, и жалко: все закончилось. А через минуту пришло облегчение: как вовремя!

Потому что появилась Рита с огромным мягким полотном, чтобы закутать Краду.

— Эй, — закричала ведьма. — Чего мерзнете? Марш в дом! Стол накрыт.

Ягушка имела очень странное, но полезное свойство — небольшая снаружи, внутри она как бы расширялась, открывая все новые коридоры и горницы, словно отращивала их по мере необходимости.

Когда они вернулись из бани, оказалось, что ягушка приросла еще парой-тройкой горниц. Рита устроила Краду в небольшой и уютной девичьей светлице. На кровати с резной спинкой лежало яркое покрывало из веселых лоскутов, на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна. Краде тут же захотелось пощупать ткань, такой воздушной она еще никогда в жизни не видела.

— Это не морок? — недоверчиво