Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

западных покупателей платить за газ в рублях — на практике это означало лишь то, что им пришлось открыть рублевые счета в немногих уцелевших от санкций российских банках и формально конвертировать валютные платежи в рубли, чтобы контракт считался оплаченным. В Москве объемы торгов рублем составляли лишь малую часть от довоенных, да и те сделки велись преимущественно в виртуальных долларах, не обеспеченных реальными валютными резервами.

Что касается фондового рынка, то иностранным акционерам из «недружественных стран» (то есть с Запада) было попросту запрещено закрывать свои позиции, что фактически удерживало рынок в состоянии анабиоза. Как указывал российский экономист и основатель «Ренессанс Капитала» Андрей Мовчан, приостановка нормальных биржевых торгов фактически снизила акционерную стоимость российских бумаг если не до нуля, то «до некоей неопределимой величины, которая больше не диктуется рынком». На практике акции торговались с дисконтом в 30–40% от их номинальной рыночной стоимости, которая и без того упала вдвое. А поскольку многие компании использовали собственные акции в качестве залога по кредитам, это означало, что значительная часть российского частного бизнеса де-факто оказалась банкротом — наряду со всеми российскими банками, выдававшими кредиты под залог акций, котировавшихся на российских биржах. В результате «кредитором последней инстанции стало государство», как отметил Мовчан, — единственный источник капитала в стране, отрезанной от международных финансовых систем. И хотя Кремль теоретически мог печатать рубли в любых количествах, на практике российская экономика оставалась слишком зависимой от импортного оборудования, технологий, потребительских товаров и зарубежного опыта, чтобы избежать катастрофической инфляции. «Когда печатаешь слишком много денег, рискуешь прийти к зимбабвийскому сценарию [гиперинфляции]», — говорил Мовчан. Курс рубля, нравится это Кремлю или нет, «по-прежнему привязан к импорту»7.

За первые два месяца войны более 1200 западных компаний свернули свою деятельность в России. Совокупная выручка этих компаний на российском рынке и объем их инвестиций в России превышали 600 миллиардов долларов. Согласно отчету Йельского университета, их уход «практически в одиночку перечеркнул результаты тридцатилетней экономической интеграции России» с остальным миром, «сведя на нет плоды многолетних иностранных инвестиций». На этих иностранных предприятиях напрямую работало около 5 миллионов россиян, и еще до 8 миллионов были заняты косвенно8. Часть этих работников нашла новые места в компаниях-клонах, созданных новыми российскими владельцами. Одним из примеров стала сеть «Вкусно — и точка», открывшаяся в бывших помещениях McDonald’s: она использовала то же оборудование и предлагала схожее меню. Другим примером стала сеть Stars Coffee, основанная рэпером Тимати (наиболее известным своим хитом «Мой лучший друг — это президент Путин»), которая заняла кофейни Starbucks и использовала практически идентичный логотип9. Однако миллионы людей остались без работы, и у государства не оставалось иного выбора, кроме как создавать новые рабочие места в государственном секторе.

Еще со времен аннексии Крыма в 2014 году и последовавших за ней западных санкций Кремль стремился сделать российскую экономику, и в особенности ее производственный сектор, независимой от импорта и, следовательно, невосприимчивой к будущим санкциям. Первой экономической мантрой послекрымской эпохи стало «импортозамещение» — концепция, согласно которой Россия могла каким-то образом выжить и процветать без импорта товаров, услуг или специалистов с Запада. Второй мантрой стал «технологический суверенитет» — теория о том, что Россия способна создавать собственные технологии, от передатчиков мобильной связи до газовых турбин, которые ни в чем не уступали бы западным.

Обе инициативы провалились. Когда в 2022 году ЕС и США нанесли удар, полностью перекрыв импорт иностранных комплектующих, программного обеспечения и особенно компьютерных чипов, последствия для российской экономики оказались сокрушительными. К концу мая производство автомобилей в России упало более чем на 75%. Показатели валовой добавленной стоимости снизились на 62% в строительном секторе, на 55% в сельском хозяйстве и на 25% в обрабатывающей промышленности. Российские производители — включая оборонную промышленность — были вынуждены заниматься «каннибализацией» техники, разбирая ее на запчасти для повторного использования10. К концу марта «Уралвагонзавод» — крупнейший российский танковый завод в Нижнем Тагиле — был вынужден приостановить производство танков Т-72Б3 из-за нехватки процессоров, как сообщала украинская разведка11. «У нас есть сообщения от украинцев о том, что в захваченной российской военной технике они находят полупроводники, вынутые из посудомоечных машин и холодильников», — заявила в мае министр торговли США Джина Раймондо12. «Аэрофлот», флагманский авиаперевозчик России, был вынужден приостановить полеты около 40% своих самолетов, чтобы использовать их детали для обслуживания оставшегося парка, — и это несмотря на то, что Boeing и Airbus прекратили всякую поддержку и обслуживание и предупредили, что самолеты, летающие на «донорских» деталях, небезопасны для эксплуатации. «Все самолеты мгновенно перестали получать обновления ПО, — жаловался журналистке Евгении Альбац один бизнесмен, связанный с Кремлем. — Приходится звать какого-нибудь парня с черным портфелем, чтобы он пришел и взломал софт»13.

Официально индекс потребительских цен в России указывал на послевоенный уровень инфляции около 20%. Однако реальные показатели инфляции в импортозависимых секторах, таких как технологии, сфера гостеприимства и автомобильный сектор, по данным маркетинговых исследований крупных ритейлеров, составляли от 48 до 61%. Каждый день войны обходился российским налогоплательщикам примерно в 500 миллионов долларов. В июле статистика Минфина России показала дефицит федерального бюджета в размере 892 миллиардов рублей, падение нефтегазовых доходов на 22,5% в годовом исчислении, несмотря на высокие цены на энергоносители, и почти 30-процентное падение налоговых поступлений. Ожидаемое сокращение ВВП к концу 2022 года оценивалось в 8%, а в последующие полтора-два года прогнозировалось дальнейшее сжатие экономики14.

Чтобы покрыть этот дефицит, денежная масса в России с февраля по июнь удвоилась, а золотовалютные резервы за первые шесть месяцев войны сократились на 75 миллиардов долларов. Министр финансов Антон Силуанов в июле признал, что по итогам года бюджет РФ, скорее всего, сведется с дефицитом в размере около 2% ВВП — брешь, которую он предложил закрыть за счет изъятия целой трети средств из Фонда национального благосостояния15.

Таким образом, санкции, несомненно, наносили ущерб российской экономике. Но работали ли они? Все зависело от того, как определять их цель. В марте Байден заявил, что санкции призваны «нанести ущерб, сопоставимый с военной мощью», «подорвать силы России» и гарантировать, что она «больше никогда не сможет угрожать своим соседям». По этим критериям санкции, безусловно, казались эффективными в плане истощения кремлевской военной машины. К концу августа Москва закупала артиллерийские снаряды у Северной Кореи, беспилотники у Ирана и вывела самолеты, ракеты и личный состав из своей военной миссии в Сирии.

Но могли ли санкции подорвать власть Путина или изменить его поведение? Байден утверждал,