Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна».

Кстати, посмотрите, как странно и, казалось бы, невнимательно пишет Толстой. Он пишет фразу, которую никак не мог бы принять любой современный редактор: «Лицо это был старик в седой бороде». Это могло бы быть только предметом издевательской рецензии. Толстой же, тщательно работая над каждым словом, пренебрегал каноническими литературными правилами. Кажущаяся небрежность Толстого вызывалась тем, что он, избегая затертых оборотов, старался писать так, чтобы не чувствовалось нарочитого авторского намерения. Вместе с тем он тщательно, по многу раз переписывал и переделывал свои, как бы небрежные, фразы. Это тоже интересный урок. У нас многие сейчас, пытаясь подражать итальянским картинам, стараются работать как бы небрежно. Но работать «небрежно» совсем не легко. Кажущаяся небрежность требует еще большего труда и точности, чем тщательная отделка. Именно это характерно для Толстого. Его мнимая небрежность – результат тончайшей продуманности. Он именно потому и пишет: «лицо это был старик», что самим построением фразы намекает на крайне униженное положение этого существа, как бы и не человека: «это был шут Настасья Ивановна». «Отделка» только ослабила бы выразительность этой фразы.

«– Ну, Настасья Ивановна, – подмигивая ему, шепотом сказал граф, – ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.

– Я сам… с усам, – сказал Настасья Ивановна».

(Кстати, этот шут у Толстого нигде ни одной остроумной шутки не произносит и никого не смешит.)

«– Шшшш! – зашикал граф и обратился к Семену.

– Наталью Ильиничну видел? – спросил он у Семена. – Где она?

– Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьянов стали, – отвечал Семен, улыбаясь, – Тоже, дамы, а охоту большую имеют».

Далее идет разговор графа с Семеном и с шутом Настасьей Ивановной, в котором они оба превозносят графских детей – Наташу и Николая. Об охоте мы временно как бы забываем, пока Семен не запинается среди начатой фразы.

«– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил-то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, – прямо на Лядовской повели».

Итак, охота исчезла. Среди разговора не более двух-трех раз где-то в тумане залаяли собаки. Толстой только изредка напоминает, что охота где-то идет. В следующем за сим отрывке я прошу прислушаться к звуковой части и одновременно следить за кадрами.

«Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам, и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из-за всех голосов выступал голос Данилы, то басовитый, то пронзительно-тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из-за леса и звучал далеко в поле».

Все это слышно, а в кадре – граф со своей табакеркой.

«Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переваливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтобы оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть». (Вся симфония приблизившейся и вновь ушедшей охоты прошла на кадрах графа и стремянного.)

«– Назад! – крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее».

Эти три кадра открывают внезапный динамический монтажный кусок.

«Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот-вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.

Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.

– Береги! – закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.

Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидели волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам и, так же мягко переваливаясь, прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника, и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данило, без шапки, с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.

– Улюлюлю, улюлю!.. – кричал он. Когда он увидел графа, в глазах его сверкнула молния.

– Ж…а! – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.

– Про…ли волка-то!.. охотники! – И как бы не удостаивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял, оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами, и ни один охотник не перехватил его».

Что поучительного для нас, кинематографистов, в прочитанном отрывке?

Разберем самым общим порядком, как ведет Толстой изложение события. Поначалу идет постепенное накопление материала к зрелищу охоты, которая на глазах все больше расширяется. Толстой только перечисляет количество собак, людей, не описывая, как они все выглядели, но для нас, кинематографистов, за этим перечислением открывается интересное, могучее, растущее зрелище, с очень тонкой звуковой инструментовкой.

Затем наступает момент, когда вся масса собак, лошадей и людей, самых разных, из которых выделены Данила, Николай Ростов и дядюшка, подходит к месту охоты. Толстой