Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

загоняет их всех куда-то в лес, в туман, и сосредоточивается на одинокой фигуре старого графа с двумя его приближенными. Мирный, никак не монтирующийся с воинственным зрелищем охоты граф приехал на дрожках, чуть пьяный после обеда. Охота ушла, ее не слышно, остаются туман, лес, капель, остается тихий интимный разговор. И вдруг, сразу после того как упала табакерка, вся охота вываливается из леса – резко приближаются звуки охоты, затем общий визг, лай, гон, потом неожиданно появляется лобастый, умный волк, которого граф прозевал; вслед за тем следует эскапада Данилы, который ругает графа последними словами (а ведь это крепостной человек) – наконец, вся охота проносится как ураган мимо графа, и он опять остается один. Вот как пишет об этом Толстой: «Граф, как наказанный, стоял, оглядываясь и стараясь вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было…»

Итак, пронеслась, как ураган, охота в остро монтажной фразе, проскакал Данило, барин остался в полном одиночестве. Толстой и после этого не возвращается к облаве, а переходит к другой одинокой фигуре в тумане.

В другом месте леса точно так же один со своими собаками стоит Николай. Он, как и граф, слышит, как начался гон собак, как охота куда-то завалилась по кустам, он понимает, что что-то произошло, что волк упущен, и молится богу, чтобы волк вышел на него.

«Ну, что тебе стоит, – говорит он богу, – сделать это для меня! Знаю, что ты велик и что грех тебя просить об этом; но, ради бога, сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах «дядюшки», который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвою хваткой в горло».

«Нет, не будет этого счастья, – думал Ростов, – а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!»

И в этот момент как раз совершается великое счастье: «и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам, и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал впереди и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал неторопливо, очевидно, убежденный, что никто не видит его».

Уже до этого Толстой мельком сказал, что волк «повернул свою лобастую голову». Здесь очеловеченье волка еще больше развивается. Следует чисто монтажный кусок: «Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.

– Улюлюлю, – шепотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши, и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти». (Этот кусок смонтирован исключительно точно и тревожно.)

«Пускать? не пускать?» – говорил сам себе Николай в то время, как волк подвигался к нему, отделяясь от леса».

Второй раз Толстой показывает волка. Один раз он уже прошел мимо старого графа. Сейчас зверь думает, что ушел от охоты. Теперь смотрите, как Толстой пишет волка:

«Вдруг вся физиономия волка изменилась, он вздрогнул, увидав еще, вероятно, никогда не виданные им человеческие глаза»… Толстой пишет «физиономия» по отношению к волку, – физиономия, а не морда, он описывает волка, как человека. Далее: «Волк остановился – назад или вперед? «Э! все равно, вперед! – видно», – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком»… то есть волк, как человек, раздумывает, анализирует обстановку, спрашивает себя и сам же себе отвечает.

«– Улюлю!.. – не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины впоперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки… Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как это она всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги».

То есть волк кинул на нее такой взгляд, что собака на бегу остановилась.

«– Улюлюлюлю! – кричал Николай.

Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.

«Уйдет! Нет, это невозможно», – думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.

– Карай! Улюлю!.. – кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже недалеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти навстречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий, молодой длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.

– Караюшка! Отец!.. – плакал Николай…

Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног, и наддал скоку. Но тут – Николай видел только, что что-то сделалось с Караем – он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), – минута, когда увидал это Николай, была счастливейшей минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившеюся шерстью, вероятно ушибленный или