Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

ранение Ростова, князя Андрея и т. д. Битва при Ульме – поворотный пункт, но она заинтересовала Толстого не сама по себе, а только как повод, чтобы рассмотреть главного виновника. Тем не менее для нас битва при Ульме оказывается абсолютно вещественной, ясной и даже более ощутимой и осмысленной, чем если бы она была во всех подробностях, документально показана на экране, как это часто делалось в наших «художественно-документальных» фильмах.

Роман «Война и мир» посвящен ряду войн, в нем написано несколько сражений. Некоторые из них, разумеется, даны прямиком – например, бой под Шенграбеном, битва при Аустерлице или под Бородином. Но все они сделаны монтажным методом, на остром столкновении частностей.

Вот, скажем, бой под Шенграбеном. Вместо того чтобы давать все сражение, Толстой после нескольких начальных эпизодов приводит читателя на батарею капитана Тушина и сидит с ним на этой батарее во время всего боя.

Сражение происходит где-то за кадром, а вот этот оставшийся островок, одна батарея, которая как в капле воды отражает и нелепость происходящего и мужество русского солдата, – на ее примере и разрешен весь бой.

Кстати, столь же великолепный образец частного решения можно найти и у Стендаля, который всю битву при Ватерлоо описывает с позиции человека, который оказался в тылу. Таким образом, Толстой не имеет здесь пальмы первенства.

Но для иных кинофильмов этот способ пока является свежей новостью. Посмотрите некоторые наши картины (типа «Сталинградской битвы») и увидите, что до этого не додумались еще ни автор сценария, ни режиссер, хотя Стендаль и Толстой писали в прошлом столетии.

В этих картинах бой делается так: если пошла танковая дивизия или переправляется шесть корпусов через Волгу, то просто собирают шесть корпусов и, не долго думая, переправляют их через Волгу. Бой от этого, конечно, не делается ни понятнее, ни интереснее, ни художественнее.

Есть, однако, и у Толстого сражения, описанные широко. Например, битва при Аустерлице. Битва эта у всех, кто читал «Войну и мир», остается в памяти как массовое, грандиозное зрелище. Вспоминается поток войск, туман, плотина, с которой валятся орудия, штыки, которые выходят из тумана, Наполеон на холме – десятки тысяч людей. Как будто бы сражение написано всплошную. На деле же оно делается опять-таки монтажными отрывками, как опровержение диспозиции. Сначала Толстой проводит обстоятельную подготовку: показывает заседание штаба, чтение диспозиции, затем выход русских войск, неразбериху, выезд Александра, появление Кутузова, туман. Войска, колыхаясь, спускаются в этот туман, в низину. А совсем недалеко, под сверкающим солнцем стоит Наполеон со своим штабом и видит, что русские войска идут вниз, в туман, где их ждет гибель.

Таким образом, битва подготовлена богатыми изобразительными средствами, а затем разыграно только несколько кратких отрывочных эпизодов: кусочек паники, ранение князя Андрея, эпизод на плотине, эпизод, когда Александр Первый не знает, куда поехать, и незнакомый офицер помогает ему перелезть канаву, сумятица, которую наблюдает Ростов, скачка вдоль фронта и т. д.

Вместо самой битвы даны отрывочные впечатления ее участников, но подготовка к ней сделана грандиозная; экспозиционные массовые куски, сливаясь с отдельными, отрывочно взятыми кадрами боя, создают в нашем воображении картину баталии, создают ощущение, что вы присутствовали, видели битву целиком, от начала до конца, до объезда Наполеоном поля боя.

Таким образом, Толстой применяет единый метод как в малых камерных сценах, так и в огромных массовых, причем метод этот оказывается одинаково плодотворным для описания частного события, которое происходит в комнате в присутствии пяти-шести человек, и для описания огромных битв при Бородине или Аустерлице.

Метод этот не есть формальный прием, избранный Толстым для того, чтобы усилить эффект события, – он глубочайшим образом связан с идейными убеждениями Толстого. Убеждения эти, в частности, заключаются в том, что важно не событие само по себе, а человек, участвующий в событии. Толстой противопоставляет событийной литературе, историческому западному роману – свой роман, который наблюдает человека во всей его сложности.

При этом Толстой становится подчас на позицию как бы совершенно объективного наблюдателя, пользуясь этим для того, чтобы заново освещать или, как раньше выражались последователи формальной школы, «остраннять» событие. Ежедневно, ежечасно люди встречаются, прощаются, умирают, любят, рождаются. Об этом пишут все писатели, в том числе и Толстой. Почему же лучше писать так, как пишет Толстой, чем так, как пишут многие другие?

Толстой каждое событие рассматривает так, словно оно случилось впервые в мире, открылось перед ним в первый раз и он его увидел свежими глазами. Человеческое восприятие постепенно притупляется. Человек рождается, как новый пятиалтынный, но в течение всей жизни его «таскают в карманах», он постепенно стирается, привыкает к хорошему и дурному, перестает замечать дурное.

Вы можете жить в доме, где очень грязный подъезд. Сначала вам будет противно, но если вы проживете там пять лет, вы уже не будете замечать, что подъезд грязный. Точно так же вы перестанете замечать, что живете в красивом доме.

Для того чтобы видеть ясно, надо смотреть, как смотрят дети. А дети с необычайной яркостью воспринимают мир, его зрелищную и смысловую сторону и часто поражают нас неожиданными вопросами: впервые они видят существо дела – то, к чему взрослый привыкает. Оказывается, что на мир можно смотреть открытыми глазами и замечать привычно незаметное.

Толстой умеет так смотреть и так показывать мир. Он не любил оперу, считал ее условным и грубым искусством. Каким же приемом он пользуется для того, чтобы показать свое отношение к опере? Он нигде не называет оперу грубым искусством, он просто описывает оперное действие с точки зрения Наташи, впервые попавшей в этот мир, и говорит: на сцену вышел толстый человек в обтянутых штанах и, подойдя к суфлерской будке, разводя руками, стал петь, что любит стоящую рядом даму. Опера показана так, как воспринял бы ее человек, первый раз увидавший подобное зрелище, – с документальной точностью. Зрелище оперы, лишенное привычного восприятия, делается действительно нелепым, потому что оно показано со сторонней точки зрения, с точки зрения человека, не втянутого в оперный мир, не привыкшего к оперным условностям, увидевшего оперу свежими глазами.

Точно так же Толстой описывает бой. Для того чтобы написать Бородино, ему нужно найти человека, который мог бы наблюдать это массовое зрелище истребления людей, ничего в нем не понимая, так же как в опере ничего не понимает Наташа. Но написать бой от лица постороннего трудно, в бою нет очевидных нелепостей, действие его серьезно и страшно. Поэтому Толстой приводит на поле боя Пьера – штатского человека в пуховой шляпе. Как очутился Пьер на Бородинском поле, почему попал именно на важнейший редут, почему оказался в гуще сражения, почему его