Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

– Боже мой! За что?.. – с отчаянием закричал Николай.

Охотник дядюшки с другой стороны скакал наперерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили».

Дальше здесь говорится, как затравили и связали волка. Кончается это описание так:

«С счастливыми, измученными лицами живого матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться… Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матерого волка, который, свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка,

– О, материщий какой, – сказал он. – Матерый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.

– Матерый, ваше сиятельство, – отвечал Данило, поспешно снимая шапку.

Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.

– Однако, брат, ты сердит, – сказал граф. Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткою и приятною улыбкой».

То, что дано здесь Толстым, – это исполненная кинематографического действия драма в самом остром столкновении характеров. Толстой спокойно и как бы объективно описывает драму волка, живого, умного зверя, которого травят люди. 180 собак выпущено на этого волка, 20 крепостных охотников гонится за ним, да еще сколько бар выстроились со своими собаками – граф Илья Андреич, Николай, дядюшка со своими доезжачими, выжлятниками, борзятниками и т. д. И сколько сил, страсти потрачено на то, чтобы это живое существо заарканить и привязать. Сочувствие Толстого явно на стороне волка, которого травят. И это – одна сторона толстовской философии, которая, не будучи явственно раскрыта здесь, тем не менее подспудно окрашивает всю охоту в какие-то своеобразные и волнующие тона.

Но и другая сторона толстовского миропонимания довольно ясно здесь намечена.

В этом отрывке также чувствуется некоторая идеализация патриархальных нравов, русского помещичьего быта, свойственная вообще Толстому. В частности, она выражается и в эпизоде с Данилой, человеком, специально приспособленным к охоте. Ему не только не следует жить в хорошем доме, но он там просто выглядит, как лошадь или медведь среди мебели. Однако в момент охоты Данила оказывается с графом наравне. Он может крикнуть графу самые последние ругательства, а граф смущается и не только не наказывает Данилу, но даже чувствует себя виноватым перед ним, как бы извиняется.

Зато, когда кончилась охота, Данила естествен опять. И от этого хорошо и ему и графу, – Данила спешит снять шапку и улыбается застенчивой и робкой улыбкой.

В следующем эпизоде, где рассказывается о том, как Ростовы заезжают к дядюшке, Толстой показывает, какие отношения он считает идеальными для русской деревни. Дядюшка, обедневший помещик, живет со своей ключницей, красивой, молодой, статной бабой. У него все в доме просто, нет богатства, роскоши, как в доме Ростовых. Дядюшка живет вместе с мужиками, они его слушаются, как отца родного, он творит над ними суд и расправу, и это является естественным для мужиков маленького именьица. Это существование кажется Толстому правильным.

Таким образом, даже в маленьком эпизоде охоты, казалось бы, посвященном простому делу – тому, как помещики травили зверя, не больше, – поднимаются два очень важных, еще не разрешенных Толстым в то время, но волновавших его вопроса: вопрос о праве всего живого на существование, о жестокости жизни, – этот вопрос он ставит, сталкивая людей и собак с волком, которого почти очеловечивает; и второй вопрос – о судьбах развития русской деревни. И здесь в каждой реплике, даже мельком упомянутом выпаде Данилы, Толстой упорно возвращается к этой своей генеральной идее.

Подходя к режиссерской разработке этого эпизода, если делать его так, как он задуман Толстым, нужно эти же самые темы решать как генеральные. Не сама по себе охота с ее красотой, с туманом, собаками, лошадьми, лесом и т. д. должна стать основой события, это только соус, только материал для решения основного конфликта. Основной же конфликт охоты вовсе не в том, как гнались люди за волком, а в том, что волк – живое существо, которое думает, хочет жить, не хочет умирать, обладает мужеством. И когда 180 собак гонят и травят этого умного, спокойного, опытного, волевого, ни на секунду не теряющегося зверя, который неожиданно попадает в такое тяжкое положение, – возникает почти человеческая драма одиночества и смерти.

Имеет ли это прямое отношение к монтажу? Имеет, самое непосредственное. Какой бы эпизод ни решал режиссер, он должен исходить в своем монтажном построении из того, что является основным содержанием эпизода. Не может быть мизансцены, пригодной для любого идейного осмысления данного эпизода, не может быть мизансцены вообще, и точно так же не может быть вообще монтажа.

Всегда надо знать, для чего это делается. И когда выяснится, в чем основной конфликт, ему должно быть подчинено монтажное решение.

В толстовской сцене охоты с большой, поучительной точностью выделено и манерой письма и монтажом главное содержание. Автор пишет как бы равнодушно, как бы объективно, казалось бы, не вмешиваясь во внутренние дела участников, не ставя оценок, не одобряя хорошего, не порицая плохого. Недаром он столько раз пишет «полено» или «правило», а в скобках «хвост» или «вцепилась волку в гачи» – в скобках «заднюю ляжку» и т. д. Он как бы дает протокол охоты: вот что происходило. Но и в этом как бы протокольном изложении он находит место и время для того, чтобы особо подчеркнуть те детали, которые ему нужны для выражения генеральной внутренней идеи. Поэтому он соединяет в конце и стеклянный взгляд волка, и графа Илью Андреевича, и Данилу, которые стоят подле него. Он решает здесь две темы: тему – барин и крепостной и тему – волк и люди, тему деревенских отношений и тему общехристианскую о праве всего живого на жизнь.

А ведь весь эпизод был начат с праздничного, яркого зрелища. Казалось бы, в веселом увлечении Наташи, Николая Ростова, Данилы, графа и всех этих хороших людей ничто не предвещало драмы. Толстой ведь не начал с того, что волк сидит в своей берлоге и размышляет о жизни. Наоборот, описывая выезд на охоту, Толстой, казалось бы, относится с полным сочувствием ко всей этой массе людей и собак, среди которых он выделяет наиболее примечательных и симпатичных («людей и собак»). Но вот он показывает волка – в тишине, далеко от охоты. Не случайно волк выбегает не в момент шума массовой сцены, не случайно охота в это время загнана куда-то за сцену, за кадр: волк появляется