Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Потом, не стесняясь, они начали есть их. Не буду рассказывать, как мне стало жаль помпельмусы, когда увидел, что они с аппетитом жуют это чудо. Сам я раньше твердо решил, что какая бы жажда ни мучила меня в пути, до возвращения в Харбин ни за что не стану их есть. Я хотел привезти их домой, чтобы мать посмотрела, что из себя представляют помпельмусы. Чтобы мать, братья и сестры попробовали, какие они сочные и ароматные. А пока они будут наслаждаться, я расскажу им, какую прекрасную старшую сестру встретил в Чэнду.

Но они разрушили мою красивую мечту!

Я почему-то все еще испытывал какую-то необъяснимую робость перед ними. Я мог в душе негодовать, но не смел что-либо высказать вслух. Даже гнев подавлял внутри себя, внешне демонстрировал щедрость, как бы совершенно не придавая значения тому, что они едят.

– Ему совсем безразлично, чем мы лакомимся! Ты тоже присоединяйся к нам! Это же твое, если ты не будешь есть, нам ведь тоже будет неудобно!

– Не собираешься ли ты показать нам свое юношеское джентльменство? Будет правильно, если ты присоединишься к нам!

Они ели и по-прежнему подшучивали надо мной.

«Я, что просил вас есть, – подумал я. – Если я не съем ни дольки, это будет им выгодно. Тогда я буду полным идиотом!» Я схватил дольку помпельмуса и стал есть. Ел очень быстро, почти с жадностью. Два укуса и дольки нет. Старался опередить их. Если я этого не сделаю, то потом буду злиться на себя, – мелькнуло в голове.

Увидев, как я жадно ем, они, перемигнувшись, засмеялись, но не так раскатисто, как прежде, так как их рты тоже были заняты делом.

Одна из них, проглотив пищу, с издевкой сказала:

– Это ты так демонстрируешь джентльменство юноши? Не годится, надо разделить, иначе ты один все уничтожишь! Еще оставалось четыре дольки. Мы выделили каждому по одной. Она сказала:

– Я ела очень культурно и, естественно, отстала от вас. Лишнюю дольку оставьте мне!

Она придвинула ее к себе.

Вот так мои два помпельмуса были ликвидированы ими как бы с моего согласия. Полакомившись моим добром, они отплатили тем, что больше не называли чертенком-хунвэйбином, между нами установилось некоторое равенство. Больше не употребляли слова «красавчик», «юный книжник», «юный сюцай», появились слова «юный боевой друг», «уважаемый юный брат».

Я понемногу начал ощущать, что они – самые близкие спутники и вовсе не похожи на развязных, способных унизить человека людей, как я считал до этого.

Сок помпельмусов очень густой и липкий. Он склеивал им руки. Достав носовые платочки, они пытались оттереть их, но ничего не получалось. Мои руки тоже были липкими. Только я не придавал этому значения.

Поезд прибыл в Синьду. Стоянка больше 10 минут. Я добровольно отважился на трудное дело – добыть воды. Взяв их чайную чашку, через окно вылез из вагона и побежал по перрону к крану за водой. Туда уже сбежалось немало жаждущих. Я протолкнулся между ними, набрал чашку воды и стремглав побежал обратно. Они через окно протянули мне свои руки, а я тонкой струйкой поливал им из чашки, давая возможность начисто вымыть их очаровательные ручки. Потом побежал еще раз, с силой втиснулся в кучу стоявших у крана людей, набрал чашку воды и снова, как ветер, примчался назад. Опять медленно стал выливать воду на их красивые цветные носовые платки, а они их стирали. Зазвонил колокол отправления поезда. Оставшуюся воду я вылил в рот, выплеснул на руки и помыл их. Мигом бросился к окну, ухватился за него, они втащили меня в вагон.

Мои добрые услуги, сделанные от души, закрепили то равенство, которое уже установилось между нами чуть раньше.

Их охватил какой-то странный, непонятный мне интерес к разговору со мной, говорили о чем попало, перескакивая с одного на другое, спрашивали меня обо всем. Это походило на интервью, которое брали две западных журналистки у человека, прибывшего из какого-нибудь туземного становища. Именно такого рода интерес я уловил в их вопросах.

Меня окрыляло и воодушевляло то, что люди проявляли ко мне интерес, и не просто люди, а такие бравые, героические, в высшей степени раскованные и изящные, элегантные и надменные, необыкновенно темпераментные, старшие по возрасту и разные по полу со мной, и мне было не до того, чтобы углубляться в характер вопросов.

Они задавали короткий вопрос, а мне хотелось ответить на него поразмашистей. Они спрашивали про восток, а я, как говорят в Китае, рассказывая о востоке, попутно говорил и о юго-востоке. Они спрашивали о западе, я заодно рассказывал и о западе, и о северо-западе.

Когда они спросили, чем занимается мой отец, я рассказал даже о том, как раньше мой дедушка на рынке «Бацзаши» в Харбине работал сапожником. О проблемах в биографии отца я, конечно, не сказал ни слова. Это могло сильно испортить хороший настрой беседы.

– Я – сын рабочего-строителя, наследник истинного пролетария! Мой отец принимал участие в строительстве дома народных собраний! – не без гордости сказал я им. При этом они обменялись только им одним понятными взглядами и улыбнулись, слегка, не засмеявшись. Я воспринял это как большое поощрение и болтал без умолку.

Они просили, чтобы я рассказал о своей учебе в начальной и средней школе. Я взахлеб рассказал им о трехлетнем периоде стихийных бедствий, о том, как в компании с несколькими одноклассниками ходил в деревню воровать овощи, как мы были изловлены крестьянами, обруганы и побиты.

Они выслушали и снова, перемигнувшись, улыбнулись. В тот час они вели себя, как наивные молодые девушки, слушавшие самовосхваления 17-летнего юноши, похожие на истории из «Приключений Робинзона Крузо».

– Я еще ел дикие травы, листья деревьев, семена трав, «пушистых собачек» и отстой доуфу! – я чувствовал, что это то, чем можно поразить их. Потому что я уже понял, что они такого не пережили. А я, кроме этих, как мне казалось, оригинальных испытаний пережил много такого, что вызывает уважительное и почтительное отношение к человеку.

– «Пушистые собачки»? Что это такое?

– Отстой доуфу? Это что, мелко истолченный соевый сыр? Они с крайним любопытством стали спрашивать меня. Оказалось, что они в жизни повидали куда меньше, чем я. Я хвастливо стал выкладывать свои познания:

– «Пушистые собачки» – это распустившиеся на иве пушистые сережки, по форме напоминающие китайский финик. А отстой или выжимки доуфу – это не размельченный соевый сыр, а жидкость, которая остается в мастерских после изготовления и отстоя доуфу.

– Разве нежные молодые почки не вкуснее «пушистых собачек»?

– Когда человек