Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Чжан Сань в комнате не было.

На столе лежал лист бумаги, на котором было написано: «Я, вероятно, возвращусь очень поздно. Желаю тебе сегодня хорошо развлечься».

Она взяла его, взглянула мельком и отложила.

В коридоре тишина. На всем этаже здания жили всего лишь они вдвоем.

Она по привычке легла на кровать, опершись спиной на свернутое одеяло, ноги свесила вниз, сказала сама себе:

– Я немного устала.

– Тогда я пойду, а ты отдыхай! Тебе не выключить свет? – спросил я.

– Не уходи. Подойди сюда, ко мне поближе, – попросила она.

Я тихонько подошел к ней.

Она, лежа без движения, не сводя с меня глаз, едва внятно спросила:

– Как по-твоему, мы сегодня хорошо провели день?

Меня почему-то охватил душевный трепет, я смог ответить всего одним словом:

– Хорошо.

Яо У усмехнулась и снова скомандовала мне:

– Закрой глаза!

Я послушно закрыл.

– Пока я не скажу «открой глаза», ты не открывай! – ее голос стал еще ласковей.

– Я не открою, пока не разрешишь! – пообещал я. Ее руки обхватили мое лицо. Они были так нежны, так мягки, как вата! Они ласкали лицо, шевелили волосы. Я не открывал глаза.

У меня появилось ощущение, что вот-вот потеряю сознание! Вдруг она притянула меня в свои объятия. Обе ее руки крепко сжимали меня. Ее губы прочно впились в мои, она, как сумасшедшая, целовала меня, долго-долго не отрывалась от моих губ, казалось, что хочет всосать в себя мое сердце, мою кровь. Она так крепко держала меня в своих объятиях, что я едва не задохнулся…

В то время я думал, что потеряю сознание в ее объятиях.

Такой шквал разнородных чувств я тогда, семнадцатилетний юноша, выдержать не мог.

В глазах пошли круги, я с закрытыми глазами сносил то, что она мне подготовила…

Я не знаю, сколько времени продолжалось мое головокружение в том бешеном вихре ее чувств, который, как взрыв, вырвался наружу. Наконец, она оттолкнула меня.

Я по-прежнему стоял с плотно закрытыми глазами.

– Открой глаза, – тихо произнесла Яо У.

В тот момент, когда я открыл глаза, я увидел, что она стоит с закрытыми глазами и вытянутыми руками, а грудь то высоко вздымается, то опускается, едва дышит.

Не открывая глаз, она сказала:

– Теперь уходи.

Я неслышно вышел из комнаты.

Меня охватило ощущение счастья и в то же время чувство, как бы сильно отличающееся от счастья, с которым я и возвратился в свое жилище. Я лег на свою постель и с головой укрылся одеялом, беззвучно заплакал. Я чувствовал, что плачу от счастья, и в то же время – не совсем от счастья. В тот момент я еще не мог понять…

Следующие несколько дней Чжан Сань всюду прогуливалась одна.

Если только Чжан Сань не было в комнате, когда я приходил к ним, мы с Яо У никуда не ходили. В их комнате мы устраивали свидания. Она не говорила мне о чувстве любви. Она полностью отдавалась любви. То нежилась около меня, то вдруг загоралась шквальным огнем. То позволяла мне, закрыв глаза, прильнуть к ней, как крепко спящему ребенку, а сама в это время гладила мне щеку. То вдруг предлагала встать перед ней на колени, как это делали рыцари, описанные в классических западных любовных романах, то сама, подложив под колени подушку, протягивала ко мне руки и взлохмачивала мои волосы. Ее любовь растрогала меня до глубины души. Растрогала так, что слезы катились в два ручья. Я был так счастлив, что смеялся сквозь слезы.

Я целиком погрузился в романтические грезы, забыв о «великой культурной революции», перевернувшей небо и опрокинувшей землю, возмутившей и возбудившей время. Хотел, чтобы такие грезы продолжались бесконечно. Забыл о доме. Как будто у меня не было семьи. Даже не подумал о том, что мать, возможно, дни и ночи с тревогой думает обо мне.

Я на самом деле так увлекся ею, что забыл о возвращении домой. Однажды, когда она снова со свойственной ей горячей страстью как ураган набросилась на меня, я не в силах был больше притворяться сладко спящим ребенком или играть роль покорного и мягкого в обращении благородного рыцаря. Я взыграл как молодой бычок. Мне захотелось обладать ею, а не бесконечно позволять ей по ее желанию делать со мною все, что ей заблагорассудится.

Я бросился в такое дикое наступление на нее, о котором стыдно реально писать…

Желание получить огромное удовлетворение от ее тела, о котором я мечтал, пришло так неожиданно, так мощно!..

Однако Яо У освободилась от чувств, которые ее охватили, неожиданно для меня вернула себе рассудок.

Она дала мне гулкую оплеуху!

Ее брови, похожие на листочки ивы, нахмурились, глаза зло в упор смотрели на меня.

– У тебя слишком разгорелся аппетит! – выкрикнула она, – катись отсюда!..

Я закрыл лицо, онемел.

– Убирайся! – Яо У указала рукой на дверь комнаты.

Я, напуганный всем, что произошло, тут же повернулся и покинул ее комнату…

Из-за отвратительного чувства и переживания мне очень хотелось получить от нее пощечину.

Через два часа ко мне явилась Чжан Сань.

С деревянным выражением лица она сказала:

– Пойдем со мной, я хочу тебе что-то сказать. С тревогой в душе я пошел следом за ней, остановились в укромном месте.

– Сегодня ты должен покинуть Сиань! – ледяным голосом предупредила она, презрительно глядя мне в лицо.

Я глухим голосом попытался узнать причину:

– Почему?

– Ты сам знаешь, почему! – ее голос стал еще холоднее, настолько, что мое сердце ушло в пятки. Я умолял ее:

– Скажи ей, что я… я хочу встретиться с нею… глядя ей в глаза… попросить прощения…

– Выбрось это из головы, она не может больше видеться с тобой!

– Не увидевшись с нею, я никак не могу уехать отсюда!

– Не валяй дурака! Если будешь поднимать шум, тебе же будет хуже! – сказала Чжан Сань и, резко повернувшись, пошла.

Я задержал ее, не отпуская от себя, слезно умолял. Наконец, кажется, растрогал, она подала мне надежду, лукаво усмехнулась:

– Разве она не говорила тебе? Ее отец перед входом в театр «Шоуду» продает мороженое. Если ты еще мечтаешь увидеть ее, то поезжай в Пекин, там разыщешь ее отца! А найдя отца, что – не повидаешься с нею?

Пока я оставался в состоянии оцепенения, она удалилась от меня.

Потом остановилась, повернула голову и предупредила: – Ты сегодня же должен уехать из Сианя! В противном случае, если даже найдешь ее отца в Пекине, не надейся на встречу с нею!

* * *

Вечером с единственной надеждой в душе снова