Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В итоге единственным солидным трудом господина Авдеенко стал увесистый том мемуаров знаменитого артиста Игоря Кваши.

Труд этот, по моим подсчетам, длился года три – и, упрочив славу Игоря, ничего к репутации Авдеенко не прибавил, кроме благодарности Кваши в самом начале текста, где называет он соседа и друга не только журналистом, но и писателем.

Но были же у него замыслы, которые мне и сейчас кажутся интересными, – один из них я бы даже – была бы уверенность, что и следующий год для меня еще не последний, – позаимствовал.

Он собирался сочинить три прощания: «Прощание с балетом», «Прощание с футболом» и – забыл какое – третье прощание с чем-то для него наиболее важным.

Мне вообще кажется, что нам с ним следовало бы поменяться темами: я бы сочинял о людях мира искусства, не сводя, правда, рассказа о них к похвальным грамотам, а он, знавший спорт (и спортсмен по своей натуре) лучше, чем я, и больше моего любивший спорт до конца жизни (мог ночь напролет смотреть теннис под водку пополам с лимонадом), стал бы настоящим спортивным журналистом.

Я за свои книги о футболистах испытывал перед ним – и перед Марьямовым отчасти – неловкость: со знаменитыми футболистами приятельствовали все трое – и футболистам мои друзья казались людьми посолиднее-поосновательнее. Но когда знаменитости сходили с круга – и не знали, куда себя деть, как жить дальше, когда популярность схлынула и перешла к действующим игрокам, у моих занятых друзей не оставалось для них времени, а у меня как у потерявшего службу и первую семью времени для продолжения приятельства с ними хватало по-прежнему.

И вот появились мои о них книжки. Авдеенко и Марьямову, наверное, странным казалось, что я на продажу вынес то, что в равных долях всем троим принадлежало (но это уже мой домысел).

Из самых близких друзей Авдеенко я стал единственным, кто, получается, поддержал его тем, что не осуждал за уход из семьи к Нателле-маленькой.

На день рождения Авдеенко, когда жил он с Нателлой в снятой однокомнатной квартире в Чапаевском проезде, собрались одни мужчины – Нателле дали понять, что сообщество жен друзей Авдеенко не примет ее никогда.

А я бывал на Чапаевском и в обычные дни – и если до возникновения Нателлы у Авдеенко было большее общего с такими друзьями, как Марьямов и Захарько, то на время Нателлы ближе всех ему сделался я, лучше понимавший, как мне казалось, что с ним происходит.

Дело не только в перемене подруг – мне-то представлялось, что и образ жизни своей, наиболее ему удобный столько уже лет, он надеется в корне переменить связью с молодой, казавшейся ему на ту минуту и талантливее, и образованнее всех женщин, с кем бывал прежде.

Он, возможно, чувствовал и прилив сил, которые помогут ему в этом.

Конечно, видя мое – в отличие от других его друзей – сочувствие к их союзу, Нателла выделяла меня: твердила Авдеенко о моих достоинствах, чем поднимала меня в глазах друга детства.

Авторитет мой, поднятый Нателлой, у Авдеенко сохранялся и когда вернулся он к жене.

Если раньше он как старший, стоило мне высказать что-то расходившееся с общепринятым мнением, меня поправлял-окорачивал – и выглядел при этом ближе стоящим к нормативным истинам, то теперь – и не соглашаясь со мной – все реже мне возражал.

Как-то черт нас занес на фотовыставку знаменитого журналиста-фотографа, сопровождавшего каждый снимок знаменитого лица, с которым непременно состоял в дружбе, изысканными эссе, приобретавшими все больше почитателей.

И я про эти подписи к снимкам заметил, что стиль их – нечто среднее между Хемингуэем и Толиком Макаровым.

Я видел, что Авдеенко огорчился, – ему тексты к снимкам очень понравились, но возражать, как сделал бы прежде, он не стал.

У меня и с начала связи его с Нателлой-маленькой, ставшей уже всем известной и вне редакции, закрадывалось сомнение, сможет ли жить он не в Переделкине, в однокомнатной, тем более съемной квартире, хотя жил же в однокомнатной – правда, кооперативной, – со второй женой Ниной, чьей квартира и была (позднее Нина перекупила трехкомнатную у вдовы некогда знаменитого писателя Вирты), – но на сколько же лет моложе был он тогда… И как пережить осуждение взявших сторону Ларисы друзей? Меня одного ему явно будет мало.

На уик-энд он один, без Нателлы, приезжал в Переделкино, останавливался на родительской даче, где не мог не чувствовать себя виноватым перед Ларисой, не съезжавшей из домика на том же участке, где они четверть века прожили вместе.

В один из его туда приездов к нему нагрянули Марьямов с Захарько, продолжавшие дружить с Ларисой, преисполненные, конечно, самых добрых намерений, но, возможно, заведенные своими женами, ставшими за все эти годы подругами Ларисы (Василий и женат был на ее сослуживице, Лариса их, по-моему, и сосватала).

Скорее всего, о многом следовало бы забыть, тем более не помнить в подробностях-деталях, касаясь отношений моих с друзьями и вообще с людьми.

Многое же менялось – изменялось и вокруг, и внутри себя.

Забыть бы, например, – ну зачем я это помню и через столько лет? – как стоял зимой восьмидесятых (второй уже половины восьмидесятых) годов на перекрестке при въезде в Переделкино, и шли, как нарочно, вдоль забора дачи, где с детства жил, но тогда уже много-много лет не жил, жены двух ближайших моих друзей – и, заметив меня, вроде бы слегка растерялись (выглядело это так, словно не могут они сразу вспомнить, откуда они меня знают) – и ограничились легкими кивками.

Притом, уверен, что мужья их приветствовали бы меня как ни в чем не бывало – но выглядели бы менее естественно, чем жены.

Стоило бы при нынешних давно восстановленных отношениях об этом вспоминать, если хочу выглядеть в своем повествовании менее пристрастным?

Но память сильнее меня – и злее, к сожалению, – и выглядеть я наверняка буду (и не есть ли на самом-то деле?) человеком не столь великодушным, чем те, о ком рассказываю – и берусь даже за что-то осуждать.

Друзья мои, как мне показалось, гордились успехом своей миссии – и я по сей день не решился им сказать, что своими – несомненно, добрыми – намерениями они вдруг и укоротили сразу две жизни – Нателлы-маленькой и Авдеенко.

Не мучит ли совесть меня, что не стоял вместе с друзьями всецело на стороне Ларисы тогда?

Но при началах их с Авдеенко общей жизни я очень отдалился от компании моих друзей –