Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

женой, – назвавшей дочь в честь любимого мужчины, другое – совсем бы, я сказал, другое, поскольку никогда с таким не сталкивался и о таком не слышал, – когда женщина рождала ребенка от одного мужчины, но рождала и называла в честь другого, что от биологического отца и не скрывается.

И не менее удивителен, я считаю, поворот в этом сюжете, когда и мужчина, в честь которого ребенок – девочка – рождена и названа, без малейшего колебания признает ее дочерью. А когда мать ребенка в сорок лет умирает, он тут же берет ребенка в свою семью, которую не раз пытался ради матери девочки оставить, но все же – под влиянием обстоятельств, толкуемых теми, кто знает о них, по-разному (еще не знаю, решусь ли я на собственное толкование), не оставил.

И вот девочке уже двадцать с небольшим лет – и собирает она книгу об Авдеенко как о папе – она его никогда по-другому и не называет в наших разговорах. Мне показалось неудобным расспрашивать ее, будет ли задуманная ею книга об одном только папе? Или и о маме, которую помнит плохо, – мама ее умерла, когда девочке было года четыре. Авдеенко тогда показалось (он мне об этом рассказывал), что дочь, как-то инстинктивно охраняя свою психику, отдалялась-отчуждалась от умиравшей матери.

Сам же Авдеенко умер, когда девочке исполнилось уже одиннадцать, – и она все о нем помнит: за тринадцать лет, прошедших с его кончины, ею не забыта ни малейшая подробность его жизни, и я понял из разговоров с нею, что никто за жизнь ее дальнейшую не произвел на нее такого сильного впечатления, как он.

И я подумал, что самое главное – и неожиданное – произошло уже после смерти каждого из любовников.

Года два назад в нашем бывшем – теперь он называется резиденцией – ДТ устроили презентацию моей переизданной книги.

Сразу после презентации ко мне подошла высокая и красивая молодая женщина – и напомнила, засомневавшись, что за годы и годы, что мы с нею не виделись, мог и не узнать ее, повзрослевшую, назвавшись Сашей Авдеенко.

Она сказала, что собиралась купить мою книгу, но все экземпляры уже были распроданы и ей не хватило, – на такие посиделки издатели много экземпляров и не привозят: неизвестно же, много ли народу на них соберется.

Я, конечно, пообещал Саше подарить ей книгу, если сможет она снова приехать в Переделкино, уже непосредственно ко мне на дачу, – сию минуту не мог ее пригласить: ко мне из Москвы приехали специально на презентацию старые знакомые – и все внимание надо было им уделить.

Саша сказала, что бывает в Переделкине чуть ли не всякие субботу-воскресенье – приезжает к Ларисе.

Кажется иногда, что в сознании-памяти удивлению уже не осталось места. Я-то полагал, что никаких отношений между женой Авдеенко и удочеренной им Сашей давно нет.

Мне настолько неприятно было случившееся между ними, что слишком уж детально вникать в их тяжбу я не стал.

Потому и знаю о конфликте все же приблизительно, в каких-то подробностях могу и запутаться.

Но ничего у фигурантов этой истории уточнять (и вообще расспрашивать) мне не захотелось.

По слухам, дело и до суда дошло – если не ошибаюсь, самое активное участие в нем приняла известная журналистка, вставшая на сторону Саши и ее няни Лены, которой я всегда симпатизировал.

Бывший начальник журналистки по газете Вася Захарько, лучше знавший суть дела, пытался смягчить позицию коллеги, но и ему не удалось.

Меня как старейшего жителя поселка рассмешило, что журналистка говорила о даче, ставшей причиной раздора, как о роскошной, – она утверждала, что такими роскошными хоромами и владели (не арендовали у Литфонда) в своей загородной жизни советские писатели (приехала бы уж для такого дела посмотреть, какими хижинами смотрятся арендуемые писателями коттеджи рядом с дворцами по-нынешнему богатых людей).

Правда, семья писателя Авдеенко-старшего жила не в арендованной, как у собратьев по цеху, даче, а сначала в купленном – на свои деньги – финском домике из трех комнат, расширенном впоследствии – снова за свой счет.

Задолго до того, как принято было решение уже в самом конце века землю, где стояли собственные дачи, считать принадлежащей собственнику, старший сын писателя, Александр Авдеенко – младший, при согласии родителей начал своими руками строить для себя домик.

По моим подсчетам, строительство дачи заняло больше половины его жизни – помню, как на его тридцатилетие некоторые из гостей (и я в их числе) остались ночевать в не достроенном до конца помещении.

И до самой смерти наш друг не прекращал работ по улучшению жилища, неоднократно падая со стремянки.

Поскольку жили мы в одной дачной местности, я из друзей Авдеенко всего чаще бывал у него – и казалось мне, что дружу с маленькой тогда (я ее с четырех лет знаю) Сашей и ее няней Леной (в тяжбе они выступали единым фронтом, хотя, возможно, кто-то из подруг Сашиной мамы их настраивал и вдохновлял), – Саша и у нас дома бывала, Авдеенко обычно с нею и приходил – я и разговаривал с ней как с дочкой друга.

Но в непонятном мне конфликте я, при всем желании, не мог взять их сторону в тяжбе с Ларисой.

И мои отношения с выросшей девочкой и ее няней невольно прервались.

За время этой паузы Саша превратилась во взрослую женщину, которую предстояло мне заново узнать – и, чем смогу, помочь в сочинении ее книги, если, конечно, моя помощь автору потребуется.

После смерти Нателлы-маленькой Авдеенко зашел ко мне на дачу рассказать, что хочет оставшуюся без матери девочку взять к себе, – и не скрыл, что у Ларисы его желание восторга не вызвало.

Тем не менее, когда принял он волевое решение и привез Сашу в тот самый свой домик, отношение Ларисы к девочке изначально было безупречным – они стали по-настоящему близки, и если Авдеенко сразу повел себя как отец ребенка, то Лариса ни минуты не выглядела мачехой, – и все мы, друзья Авдеенко, естественно воспринимали их семьей; не знаю, считал ли сын Ларисы Вася, человек своеобразный и одаренный, существенно старше Саши, ее сестрой, не уверен, но и не думаю, что он осуждал поступок маминого мужа.

И вторым, и третьим браком Авдеенко женат был на дамах, имевших сыновей-подростков, детей от знаменитых отцов, – но друг мой в своем мужском образе не мог не импонировать мальчишкам.

Не помню, шутил ли я на тему, что, проводя дни на службе между двух Нателл, он