Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

После падения Аджубея Нателлу понизили до еженедельника «Неделя» – она стала там заведовать литературой-искусством.

Я уже не работал в АПН – и не знаю, так и не поинтересовался, как из АПН оказался в «Неделе» Авдеенко, протежировал ли его кто-нибудь, но пришел он на место Лордкипанидзе, притом что она никуда из «Недели» не девалась – оставалась в том же отделе, но уже не заведующей.

Авдеенко делился тогда своими сомнениями, – его журналистские авторитет-известность ни в какое сравнение не шли с авторитетом-известностью Лордкипанидзе, – и он волновался: как примет его редакционный коллектив?

Я успокаивал его, не сомневаясь, что всегда располагающий к себе всех Авдеенко – «компанейский», как писал о нем в своих дневниках его отец-писатель Александр Остапович, «паренек», футболист, жизнелюб и женолюб, обожавший гостей (одна из жен дала ему прозвище «гостевик») и застолья, человек еще молодой (Нателла на тринадцать лет старше), – перевесит в глазах новых сослуживцев их уважение к заслугам прежней заведующей.

Я – редкий случай – оказался прав, но и я не мог себе представить, что смещенная Нателла проникнется такой симпатией к сместившему ее человеку.

Положение подчиненной ей, известинскому ветерану, никакого дискомфорта не причиняло – она называла при всех, уж не говоря за глаза, молодого начальника Сашкой, как называла Алешей своего сверстника Аджубея.

Степень ее расположения к нему я, как ни странно, почувствовал после смерти Авдеенко, когда расположение это почти в такой же степени перешло – словно в память о нем – и на меня.

Правда, она и прежде благоволила ко мне как к другу ее любимого Авдеенко – мы с ним, между прочим, единственные из молодежи – в дальнейшем, конечно, молодежи весьма относительной (но разница лет между нею и нами сохранялась) – называли Нателлу по имени и на «ты» (сама же она в телефонном разговоре могла и Нателкой себя назвать: «Ты, наверное, думаешь, что Нателка забыла, а я…»).

Помню, в день моего семидесятилетия позвонила Нателла: «Сашка, тебе что – семьдесят лет?» – «Да, с твоего разрешения…» – «Я тебя поздравляю, ты – человек многих достоинств. И – очень хороший парень». Я и сейчас считаю ее поздравление лучшим из всех за свою жизнь услышанным.

Как-то – тоже по телефону – она сказала про Авдеенко: «Сашка тебе завидует, как Аджубей Ефремову».

Позже я просил ее эту мысль расшифровать: в зависть ко мне Авдеенко я ни секунды не верил, нечему ему было завидовать, но меня интересовал сюжет отношений Ефремова с Аджубеем – я все думал про многосерийный фильм про них обоих одновременно, а она знала их гораздо ближе меня: они иногда встречали Новый год у нее дома.

В мае двадцать четвертого года я уже знал, что пишется книга, – и знал, кем и о ком пишется эта книга, – не знай я, однако, особенностей замысла, вряд ли был бы смысл переносить на бумагу свои соображения и воспоминания, ломиться в открытую теперь дверь интимной жизнь пусть и друга моего с детства, но не своей все же…

Как персонаж Авдеенко возникал эпизодически под придуманным ему писателем – Василием Аксеновым, ни больше ни меньше, – псевдонимом Авдей Сашин в мемуарном романе о самых знаменитых литературных людях шестидесятых годов.

В одном эпизоде «Таинственной страсти» он проходит мимо всем известных поэта и прозаика (им – Роберту Рождественскому и самому автору романа – тоже придуманы забавные псевдонимы Эр и Ваксон) с трехлитровой бутылью местного вина: действие романа частично происходит в Коктебеле, самом любимом Авдеенко месте – после, конечно, Переделкина – на земле.

В другом эпизоде Авдей Сашин – героический участник драки возле ресторана «Арагви», где опять же литературные знаменитости вступились за честь популярной актрисы против пьяных гуляк.

Авдеенко стал прототипом героев аж двух романов Анатолия Макарова – известного автора журнала «Юность» и сотрудника руководимого Авдеенко отдела «Недели» (далее он последовал за шефом и Нателлой в газету «Культура»).

В редакционной жизни и вокруг нее Толя Макаров до преклонения, как иногда казалось, обожал Авдеенко – вот, кстати, и пример любви к нему мужчины – без тени того, что столь строго осуждается сегодня, да и в прежние времена не особо принято было приветствовать и тем более афишировать.

Но в сочинениях своих писатель Макаров противостоял своей жизненной слабости к Авдеенко: взятый им с очевидной натуры персонаж, журналист, стремящийся к начальственной карьере, отличается от более, может быть, и талантливого сослуживца-идеалиста (альтер эго автора), который к власти вовсе не стремится.

Герой романов – оба романа Макарова по сюжету так похожи, что я в своем восприятии объединяю их в один, поскольку в двух героях-карьеристах мною легко угадываем один и тот же прототип – мой друг, хотя я не назвал бы его карьеристом, не такую уж и завидную карьеру он сделал, какую мог бы, переступив через то, чего он – при всех обстоятельствах – все же не переступил (хватит, по-моему, примера с неженитьбой на дочери первого лица государства).

Толя, признавая неизбежность побед героя-карьериста над женщинами, оставляет для авторской души отдушину, сочинив ситуацию, когда красавица-героиня, на самом-то деле любившая альтер эго, ради житейского благополучия, с идеалистом вряд ли возможного, предпочитает близость не с ним, а с тем, кто – любым путем – всего добивается, о чем откровенно говорит отставленному мужчине.

Мне теперь кажется, что, если бы Макаров написал роман, где автор, преклонясь перед натурой в жизни, выводит персонаж с противоположным знаком, – шаг в сторону Достоевского был бы нашим писателем сделан.

И я в своей книге о Переделкине с десяток страниц Авдеенко посвятил, никаких ему оценок, кажется, и не давая, а просто вспоминая несколько случаев из общей нашей жизни.

Чуть не забыл, что вошел он в шутливый, в Коктебеле сочиненный стих Бродского: «Вдали, подтянутый и ловкий, шел апээнщик с монтировкой», – вот вам и моментальный портрет Авдеенко, здесь по имени не названного, но место службы его поэт помнил.

По имени, которым называли Авдеенко многие (и никогда мы, ближайшие друзья), Бродский упомянул его в другом, там же сочиненном стихотворении. Не зная тогда, что и ему предстоит в Америке сесть за баранку собственной машины, он увековечил автомобильный талант «апээнщика», сознавая, что не может сейчас, как «сам Авдей, починить тачку».

У автора еще не сочиненной, но начатой прошедшим уже летом книги есть перед нами – и даже перед Бродским – важное преимущество.

Одно дело быть любящей женщиной – женой ли, не